Книга Сквозь лед и пламя, страница 121 – Андрей Булычев

— Пахомыч, – негромко произнёс Кудряш, откладывая очередной свинцовый цилиндрик и глядя на командира в упор. – А правду говорят, что Корсакова вчистую разбили? Всю армию? И что австрийцы наших бросили?

— Правда, – ответил Пяткин, не поднимая головы. – Не всю вроде, но так, что она уже не воюет. Пушки бросила и отошла. А австрийцы, как всегда, побежали первыми.

— Значит, мы тут одни? – Кудряш отложил патронную сумку, и в голосе его не было страха – было только то спокойное, почти будничное любопытство человека, который уже давно всё понял, но хочет услышать подтверждение, чтобы окончательно для себя принять.

— Получается, одни, – откликнулся Пяткин, и голос его прозвучал так же буднично, словно речь шла не о гибельной ловушке, а о каком-то пустяковом деле. – Мы одни, а вот французов вокруг – тьма, и дороги, по которой можно уйти спокойно, нет, Ваня. Только та, через которую мы сами себе путь проложим.

Кудряш помолчал, глядя на огонь, потом усмехнулся краем рта – невесело, с задиристым спокойствием, которое в их деле заменяло и молитву, и проклятие.

— А ведь мы, Игнат Пахомыч, привыкли одни драться, – произнёс он, и голос его стал задумчивым, почти мечтательным. – Ты вспомни Дунай и Балканы, когда по тылам у басурман ходили. А Кавказ, когда вдали от армии горцев громили? И там были одни. К ляхам под Варшаву тайным дозором явились – опять одни. Да и тут, в Италии и в Альпах, тоже так. И ничего. И тут прорвёмся.

— Прорвёмся, – подтвердил Пяткин, и в его коротком слове было больше уверенности, чем в любом длинном рассуждении. – Не впервой.

Луковкин, сидевший на сене, поднял голову и отодвинул в сторону пустой котелок, который до этого бесцельно вертел в руках. Лицо его было задумчивым.

— А я вот о чём мыслю, братцы, – промолвил он. – Австрийцы – они же всё знали. Не могли не знать. Знали, что на Корсакова все силы француз копит, чтобы разбить. Знали, что дороги через этот злосчастный Росшток нет, что мулов нам в достатке не будет и что мы в ловушку идём. И молчали. Сидели в своих канцеляриях, в Вене, в своих чистых белоснежных мундирчиках, и ждали, когда мы тут все сдохнем! Чтобы одним со славой и землёй Италийской, которую мы же им и добыли, остаться. Потому что слава эта вот тут им, – и он провёл ребром ладони по горлу. – Потому что это наша слава.

— Значит, так им надо было, – буркнул Травкин, не поднимая глаз. Он сидел на корточках и ровнял бруском штык, убирая зазубрины. – Чтобы мы здесь все перемёрли. Тогда они скажут: русские, мол, не умеют воевать, это всё мы французов били, а они так – сбоку припёка.

— А мы не помрём, – произнёс Жалейкин, не открывая глаз. Голос его был глуховатым, сонным, но в нём чувствовалась та же спокойная, непоколебимая уверенность, что и в словах Пяткина. – Мы пройдём. Через Прагель этот, через Паникс, через что угодно, но пройдём. Потому что мы – русские и с нами Суворов.

— Это верно, – согласился Луковкин. – С таким фельдмаршалом, как наш, не пропадёшь. И без фельдмаршала, небось, не пропали бы, а с ним и подавно.

Пяткин щёлкнул курком винтовки, провёл ещё раз чистым уголком ветоши по стволу, проверяя чистоту, и только тогда поднял глаза на товарищей.

— Ладно, – сказал он, и голос его стал деловитым и спокойным. – Через два часа армия выступает. Проверить ещё раз заряды. В горах лишняя пуля дороже золота, а лишняя минута – жизни. И помните, что Егоров сказал: мы здесь не для того, чтобы геройски погибнуть, мы здесь для того, чтобы живыми дальше пройти.