Книга Дело чести, страница 49 – Андрей Булычев

— Ну, дай бог ему здоровья, храни Господи, истинный воин растет, в отца пошел. — Толстой благоговейно перекрестился на висевшую в углу икону и вновь лукаво прищурился. — Ну а Настенька твоя? Двадцать лет ведь говорил, это ж самый невестин век! Неужто в петербургском свете никто сердца ее не тронул? Или ты сам, как отец строгий, женихов от крыльца палкой гонишь?

— Да не были мы в петербургском свете, — пожал плечами Алексей. — Так уж получилось: то на Буге в Николаеве, то потом в поместье семья жила. Матушка Екатерина особняк в столице пожаловала, говорит, перевози после отпуска семью, представишь жену, нечего её в деревне держать. А тут опять Персидский поход, смерть императрицы и опала у нового государя. Я ведь, Митя, даже в Петропавловской крепости успел посидеть, потом в деревню был сослан, а тут снова для службы понадобился.

— Да-а, вот побила тебя судьбинушка, и теперь вновь опала, — Толстой покачал головой. — Никому не пожелаешь такого.

— Такова уж наша доля, военная. — Алексей горько усмехнулся и сделал еще глоток рейнского. — То в милости, то в крепости. Но за Настю у меня душа не на месте. В нашем Козельском уезде женихи — либо мелкопоместные недоросли, способные лишь зайцев по перелескам гонять, либо старики-вдовцы. А девка умна, Катарина с тёщей её и языкам обучили, и манерам. Не место ей в деревенской глуши вековать. Теперь вот, с этой новой опалой, путь в столичное общество нам окончательно заказан. Кто ж за дочь суворовского генерала, попавшего в немилость у Павла Петровича, свататься пойдет? Разве что такой же отчаянный сумасброд.

Толстой внимательно выслушал друга, побарабанил пальцами по краю стола, после чего подался вперед.

— Ты, Лёша, и сотой доли здешних столичных страхов не ведаешь, пока по Альпам со своими егерями лазил, — произнёс он приглушённо. — Государь наш, Павел Петрович, в каждом кусте нынче измену видит, а Тайная экспедиция Макарова в такую силу вошла — дыхнуть боязно. Помяни мое слово, в одной лишь нашей Московской губернии по дальним деревням да глухим усадьбам больше трех сотен отставных военных чинов сидят. И все — под особым, секретным надзором. Чуть что не так, летит урядник с предписанием, глядь — и уже или в крепость, или в Сибирь бедолагу везут.

— Три сотни? — Алексей удивленно приподнял брови. — Откуда такие цифры, Митя? Твое ведомство вроде по иным делам числится.

Толстой хмуро усмехнулся.

— По опекам-то оно так, да только у меня в канцелярии Салтыкова старшим чиновником Секретного стола, ведущим надзорные дела, приятель служит. Яков Степанович. Мы с ним частенько в карты засиживаемся в одном дворянском собрании, на охоту выезжаем. Вот он мне под чарку-другую, как родному, и выложил: списки опальных ветеранов, дескать, пухнут день ото дня. За каждым предписано особо приглядывать, письма вскрывать, о настроениях доносить. Так что ты в своем Егорьевском, Лёша, ухо держи востро. Любой волостной писарь может оказаться соглядатаем. А помнишь барона Оффенберга, Генриха Фридриховича?

— Ну как не помнить?! — Алексей так резко выпрямился, что вино в бокале чуть не выплеснулось. Лицо его вмиг оживилось, глаза заблестели. — Ты что, Митя! Да я Генриху Фридриховичу по гроб жизни обязан! Что о нём слышно?! Был ведь посланником в Вене, да когда мы с войсками через Австрию проходили, там уже другой.