Книга Дело чести, страница 52 – Андрей Булычев

— Ваше превосходительство, гляньте-ка! Ока-матушка! — зычно крикнул с козел Пешков, указывая кнутовищем вперед. — До сих пор в разливе!

В конце мая река дышала мощно, вольно. Весенний разлив еще не успел войти в летние берега, и мутная вода заливала прибрежные лозняки. У переправы бурлил привычный российский Вавилон: скрипели купеческие фуры с рогожными мешками, матерились ломовики, вёзшие к пристани возы с пенькой и кожами, катили крестьянские телеги, перекрикивались вытесненные на обочину ходоки. Все ждали своей очереди попасть на плашкоутный мост. Алексей приоткрыл дверцу кареты и передал Никите подорожную грамоту с тяжелой сургучной печатью Военной коллегии. Пешков сноровисто спрыгнул с облучка и сунул бумагу под нос заставному унтер-офицеру. Чинить волокиту или затягивать проезд против такого строгого предписания из столицы гарнизонная стража не смела — полосатый шлагбаум взметнулся вверх, и три тяжелых дорожных дормеза, объехав несколько телег, ходко закатились на бревенчатый настил.

— Не спеши шибко, Никита! Попридержи коней, Потапов отстал! — покрикивал Пономарёв, сидя на облучке второй повозки. — А ты догоняй, Семён!

Мост ходил ходуном, плашкоуты опасно оседали под тяжестью гружёных экипажей. Из щелей между настильными бревнами брызгала речная вода, лошади испуганно прядали ушами, косили глазами на мутное течение, волновались. Но ветераны-егеря правили твердо — поезд проскочил переправу без задержек. За Окой вновь потянулся бесконечный уездный тракт: замелькали березовые рощи и сосновые перелески, пошли поля с яркой зеленью поднявшихся озимых да редкие, серые от времени придорожные деревеньки.

В Козельске было решено тоже не задерживаться. На почтовой станции за двойные прогонные Егорову мигом вывели свежих лошадок. Пока ямщики с криками перепрягали упряжки, Кудряш сбегал в местный купеческий ряд и притащил в повозки два огромных каравая свежего ржаного хлеба, круг соленого домашнего сыра да ведерный бочонок холодного, шипучего монастырского кваса с изюмом — простая дорожная трапеза для служивых людей, не привыкших к изнеженности.

Воспользовавшись остановкой, пока экипаж не бросало на ухабах, Егоров переоделся в парадный мундир. На пороге родного дома хотелось предстать перед своими счастливым и довольным — словно и не было этих долгих месяцев войны, изнурительных маршей и недавних столичных тревог.

Последние пятнадцать верст до имения тянулись бесконечно. Алексей сидел у окна, мерно покачиваясь в такт ходу рессор, и всматривался в темнеющие контуры холмов. Больше года он не видел дома. Весточки из калужской глуши до итальянского театра военных действий не долетали — полевая почта возила лишь казенные депеши. Да и семья всё это время жила в тягостном, немом неведении, пытаясь угадать судьбу мужа и отца по редким, скупым строчкам «Санкт-Петербургских ведомостей». Теперь он возвращался к ней сам. Возвращался, везя в дорожном сундуке подарки и гостинцы домашним, которые истосковались по нему за этот долгий и непростой год.

— Ваше превосходительство! — Пешков обернулся с облучка, лицо его сияло. — Вон она, глядите! Горка наша! А вон и усадьба показалась!

Алексей высунулся из окна дормеза, подставив лицо теплому ветру. Пара минут тряски, и дорога круто пошла в гору. С вершины холма Егорьевское открылось как на ладони. На фоне светлеющего вечернего неба четко рисовался просторный дом с мезонином, белели флигеля, усадебные постройки, темнели крыши конюшен и изб. А чуть поодаль, у речной луки Малиновки, высились кирпичные корпуса мануфактур и трубы механического завода — первого детища его прогрессорской памяти.