Книга Дело чести, страница 51 – Андрей Булычев

— Свидимся еще, Лёша, верю, что пройдут эти непростые времена! — горячо забормотал он, заглядывая другу в глаза. — Непременно свидимся! Помяни моё слово! Обустраивайся в своем Егорьевском, а ежели надзор снимут, жду вас с Катариной и Настенькой в Москве. Слышишь ли? Не затворничай! У нас в Москве женихов из знатных да богатых семейств — пруд пруди, на любой выбор! Ну и что, что старая столица? Да наша Москва нынешнему Петербургу в богатстве да в родовитости ничуть не уступит, а уж вольности у нас и поболее будет. Там-то, под царским оком, все в струнку стоят, а у нас тут барышни цветут, да балы гремят, никакая опала не помеха. Привози девку, пристроим в лучшие руки!

Он отстранился, окинул взглядом выстроившихся у повозок ветеранов-егерей, перевел взор на статную, по-военному прямую фигуру Егорова и вдруг с какой-то затаенной тоской спросил:

— А может, ну ее, эту статскую службу? А, Алексей? Как в старину — снова в мундир? Вспомнить придунайские ночи… Небось не последним человеком в Москве буду! Надворный советник я нынче, по Табели о рангах — чистый армейский подполковник, чин немалый! Командовал бы батальоном, или, может, по квартирмейстерской части…

Алексей тепло улыбнулся, глядя на этого погрузневшего, но все еще молодого душой чиновника, в котором на миг проснулся прежний отчаянный поручик адъютант. Он крепко пожал его руку.

— Полно тебе, Митя, — мягко произнес генерал. — Каждому свое поприще Господь управил. Ты в Москве на своем месте куда нужнее будешь, чем в полевом лагере. Ступай с богом. Береги себя.

Толстой тяжело вздохнул, смахнул набежавшую слезу, решительно повернулся и направился к своей коляске. Через минуту его экипаж, подняв легкое облако пыли, покатил в сторону Москвы.

Алексей еще некоторое время смотрел ему вслед, после чего повернулся к своим людям. На лице его снова застыла привычная маска спокойного, уверенного в себе командира.

— Ну что, братцы, — громко произнес он, оглядывая егерей. — По каретам? До следующей станции нам ещё двадцать вёрст пути. Подзадержались, придётся нагонять.

Калугу прошли быстро, заскочив в неё по главному тракту. Сделали остановку лишь на постоялом дворе у Московских ворот, чтобы наскоро перекусить да дать коням короткую передышку. Дальше следовало сворачивать с большой столбовой дороги на уездную и трястись по провинциальным кочкам да ухабам.

Никита Пешков, по-хозяйски проверяя дорожный ларец, предложил было остаться в губернском городе до утра, чтобы поправить упряжь и набрать свежего провианта, но Алексей отказался:

— Нечего нам в городе рассиживаться. Поели, все потребности справили — и с богом. До поместья двое суток хода всего, вот там и отдохнём. Гони на южный выезд, Илья.

Ему очень не хотелось лишних встреч и досужих обывательских разговоров в местных гостиных. В Калуге сейчас квартировал Ингерманландский пехотный полк, которым командовал барон фон Эльмпт. Муж Машеньки Троекуровой, подруги далекой юности Алексея, был честнейшим человеком и настоящим служакой. Сердце рвалось завернуть к ним, обняться, выпить хоть по чашечке чая, расспросить о полковых делах и о жизни, но рассудок военного брал верх. Алексей ехал в свое козельское имение будучи в опале, и за его спиной словно бы тянулся невидимый шлейф пристального взгляда Тайной экспедиции. Нанести сейчас визит действующему полковому командиру — значило бы подвести фон Эльмпта под подозрение людей власть предержащих и самого Павла Петровича, у которого малейший намек на недоносительство мог легко закончиться Сибирью. Настоящие друзья, да и просто порядочные люди чужие семьи под царский гнев не подводят, а потому Калуга осталась позади без визитов и церемоний.