Книга Дело чести, страница 46 – Андрей Булычев

Егоров притворно нахмурился и с напускной строгостью погрозил другу.

— Ты мне, Митя, брось это свое «выканье»! — проворчал он, придав голосу нарочитую суровость. — Ежели я еще хоть раз услышу от тебя эти светские церемонии, право слово, вспомню измаильские привычки да поколочу прямо здесь, на глазах у ямщиков, невзирая на твой статский чин! А насчет трактира твоего немца — ладно, уговорил, едем. В этой глуши от здешней трапезы и впрямь одна изжога. Вели закладывать, я еду за тобой. А лучше давай-ка пересаживайся ко мне. Как говорят у нас на Руси — вдвоем и дорога покажется верстой, да и поговорить приватно успеем.

— Ну что же, без светских церемоний — значит без светских церемоний, «Алексей», — выделив имя, усмехнулся Толстой. — Когда это я ещё заслуженного генерала на «ты» буду величать?! — Но тут же лукаво прищурился и обернулся в сторону станционного дома. — Вот только погоди малую секунду. Я здешнему смотрителю напоследок такой выговор сделаю за его негодного ямщика — до вторых пришествий помнить будет! Заодно велю, чтобы мою коляску перепрягли свежими лошадьми и пригнали уже прямо к миллеровскому трактиру.

С этими словами он решительно направился к крыльцу, на ходу напуская на себя самый грозный и чиновный вид, на какой только был способен. Алексей лишь покачал головой, глядя ему вслед с доброй улыбкой: Митя в своем ревностном усердии оставался все тем же нетерпеливым юношей, каким он знал его прежде.

— …Ну никак не мог я не попрощаться с Александром Васильевичем, — сидя в дорожном дормезе, рассказывал свою историю Егоров. — Понимаешь? Ни за что бы потом себе не простил. Обидно, конечно, и даже не за себя, а за оставленное дело. Знал бы ты, Митя, сколько полезных начинаний для армии было задумано, я целую неделю их все на бумаге для государя излагал. А потом раз — и этот срочный вызов во дворец к ночи…

— Да-а, дело скверное, — озабоченно протянул Толстой. — Наш император своеволия никому не прощает. Всё должно быть строго регламентировано и выстроено под единый ранжир, от покроя мундира и до мыслей в голове. Ты ведь знаешь, Алексей, нынче в Петербурге один неверный шаг, неосторожное слово, одна не вовремя застегнутая пуговица на разводе — и вчерашний любимец государя уже летит в ссылку, лишенный чинов и наград. Гнев Павла Петровича вспыхивает как порох, а уж суворовских офицеров, да еще проявивших малейшее ослушание, он и вовсе не жалует. А тут прямой запрет на посещение опального генералиссимуса нарушен, да ещё и прилюдно, при всём стечении народа. И эта встреча с Кутайсовым… ох и не к добру она пришлась. Небось, надерзил ему?

Толстой пристально посмотрел в лицо друга.

— Ну как надерзил, — пожал тот плечами. — Так, попикировался немного.

— Поня-ятно, — Толстой покачал головой, и на его лице мелькнула горькая, понимающая усмешка. — Не смог, значит, сдержаться?

— Да ладно, пустое, — отмахнулся Алексей, не желая более возвращаться к неприятным для него воспоминаниям. — Ты лучше о себе расскажи, что мы всё обо мне. Как сам поживаешь? Карьера, семья, дети? Мы ведь с тобой, почитай, со времен турецкой кампании не виделись.

— Да у меня всё как будто благополучно и спокойно, если вообще можно говорить о покое в наше смутное, неверное, время, — отозвался Толстой и невольно прикоснулся пальцами к левой стороне груди, где на рединготе покоился золотой офицерский крест за взятие Измаила. — Новых орденов, как видишь, Бог не послал. «Владимира»-то четвертой степени я, как ты помнишь, еще тогда, под стенами крепости заслужил, да сам знаешь — нынче этот крест на публике не поносишь, государь его весьма не жалует… Зато по службе грех жаловаться. В Москве, у генерал-губернатора Ивана Петровича Салтыкова, возглавляю стол по делам дворянских опек и казенных имуществ всей губернии. Направление огромное, бумаг — горы, сам граф меня ценит, шагу без моего доклада не ступит. Вот и сейчас, изволишь видеть, по его личному распоряжению в столицу спешу — везу в Сенат годовые ревизские сказки и отчеты по московским казенным сборам. Сумма там миллионная, задержки быть не должно.