Книга Дело чести, страница 45 – Андрей Булычев

— Для сугреву?! — Статский аж побагровел. — Да я тебя, мерзавца, так сейчас согрею, что ты до утра не отдышишься! В холодной живо вся дурь выветрится!

И вновь этот голос, его интонации показались Егорову до боли знакомыми. Он сделал шаг-другой вперёд, чтобы лучше разглядеть лицо негодующего.

Между тем статский, не прерывая своей сердитой брани, уже почувствовал, что за ним наблюдают. Он круто повернулся, с явным намерением обрушить весь свой гнев на дерзкого нахала, позволявшего себе вмешиваться в чужие дела, но приготовленные слова вдруг замерли на его губах. Вместо грозного окрика он безмолвно застыл, пристально всматриваясь в лицо и статную фигуру приезжего, облаченного в запыленный дорожный редингот. Эту безупречную, чисто военную выправку и спокойный, чуть насмешливый взгляд слегка прищуренных серо-голубых глаз невозможно было ни с чем спутать — статский помнил их слишком хорошо.

В одно мгновение краска ярости сошла с его лица. На нем выразилось глубокое замешательство: брови высоко поднялись, а глаза широко раскрылись от неопределенного еще предчувствия. Но уже в следующую секунду это минутное оцепенение уступило место совершенному, искреннему восторгу, и губы его раздвинулись в широкой, по-детски радостной улыбке.

— Лёшка! — воскликнул господин, всплеснув руками и весь подавшись вперед. — Лёшка, не может быть! Ты ли это?!

— Митя? Митя Толстой! — отозвался Егоров, и строгое лицо его мгновенно преобразилось.

Забыв обо всем, они стремительно шагнули навстречу друг другу и крепко обнялись. Столь неожиданная встреча посреди суетного дорожного быта на мгновение вернула их в ту далекую пору юности, когда ни чины, ни государственные заботы еще не разделяли их судеб. Они стояли, удерживая друг друга за плечи, всматривались в постаревшие, но такие знакомые черты, и оба не находили слов от полноты чувств из-за нахлынувших воспоминаний.

— Вы уж извините, ваше превосходительство, что я так к вам неуважительно… — с лукавой усмешкой проговорил Толстой и, отступив на шаг, отвесил шутливо-церемонный, но изящный поклон. — Наслышан, весьма наслышан про ваши подвиги. Читал в «Ведомостях» реляции о заграничном походе… Изволил наш государь за Пьемонт и за Альпы пожаловать вам алмазные знаки к Александру и командорский крест Святого Иоанна! Вас, случаем, Алексей Петрович, еще и с новым генерал-лейтенантским чином поздравить не надобно? И почто же вы не в мундире нынче, регалиями своими не блещете?

— Ну полно тебе, Митя, брось подтрунивать! — Алексей весело отмахнулся, хотя в глазах его мелькнуло мимолетное удовлетворение, столь свойственное заслуженному воину. — Нашел же время чиниться! Наградные алмазы в дорожный сундук вместе с мундиром спрятаны, а чины… Что там чины, когда старого друга встречаешь? Пойдём-ка лучше в станционный дом, велим подать чаю.

Толстой иронически взглянул на покосившееся крыльцо почтовой станции, из раскрытых дверей которой тянуло сыростью и кислым запахом дешевого табака.

— В этот дом? Избави бог, Алексей Петрович! — замахал он руками, и в голосе его снова зазвучали прежние лукавые нотки. — В здешней приезжей комнате почтенному заслуженному генералу делать совершенно нечего. Клоповник знатный, уверяю вас, я давеча заглянул — сущий вертеп. Нам там и присесть-то будет совестно. Полно́ же пылью и вонью дышать. Тут в двух верстах, прямо у другого въезда в город, есть превосходный трактир немца Миллера. Чистота отменная, вино недурное, да и обед подадут приличный. Позвольте мне, батюшка-генерал, составить вам компанию — доедем вместе, там обо всем спокойно и потолкуем?!