Книга Дело чести, страница 103 – Андрей Булычев

Пален остановился у дверцы дожидавшейся его кареты, обернулся и посмотрел на генерала своим холодным, проницательным взглядом. На губах его промелькнула едва заметная светская улыбка.

— Заманчиво, Алексей Петрович, весьма заманчиво, — тихо, но веско произнёс граф. — Охоту я люблю. Но времена нынче, сами знаете, суровые, пригляд за всеми строгий. Вот снимете с себя прежние недоразумения, восстановитесь в правах как положено, вернёте высочайшее расположение… Вот тогда и на волка с вами пойдём, и вина ваши французские с наливками откушаем. А пока — не обессудьте. Проедем лучше в моей, — кивнул он на открытую дверку, — там и поговорим.

Карета тронулась. Конвой, нахлобучив шапки, развернул коней и пошёл по сторонам, взбивая снег. Пален, откинувшись в угол, прикрыл глаза. Какое-то время ехали молча, только слышалось, как скрипят полозья да звенит под дугой колокольчик.

— Устал я, Алексей Петрович, — сказал вдруг граф, не открывая глаз. — Не от дороги. От всего.

Алексей молчал, ожидая.

— Странные времена, — продолжал Пален. — Имя Суворова запретили. С Англией поссорились, а с Францией миримся. Бонапарта величаем, а он, между прочим, республику задушил и корону примеряет. Кровь лучших людей своей страны льёт. Государя нашего это почему-то не смущает. — Он помолчал, потом открыл глаза и посмотрел на Егорова в упор. — Вы, генерал, человек военный. Скажите: что есть армия без военного толку? Так, толпа, сброд. Верно? А толк ведь даёт надёжное управление и устав. Но когда устав начинают ставить выше всякого здравого смысла, когда за пудру и косу казнят, а за боевую выучку — и вовсе нет спроса… Что тогда?

— Тогда армия превращается в кукольный театр, — ответил Алексей.

— Вот именно. — Пален усмехнулся краем губ. — В кукольный театр, где кукловод один. И дёргает за ниточки, как ему вздумается. — Он помолчал ещё, давая словам осесть. — Вам, Алексей Петрович, не привыкать. Вы уже однажды крепко пострадали, а если считать этот случай — так и дважды. За дело, за правду, за то, что не захотели гнуться перед формулярной глупостью и бездушьем. А сколько ещё таких, как вы, по всей России? Лучшие люди гниют в глухих поместьях, сидят под надзором, а могли бы приносить пользу.

— Я на государя не в обиде, — сухо сказал Егоров. — Служба — не сладкий пряник.

— Знаю, — Пален кивнул. — И ценю. Вы — солдат. А солдатское дело — Отечество защищать, не думая о себе. Что, если я скажу, что Отечество в опасности? Не от французов, нет. От своих. От тех, кто у кормила, но не ведает, что творит. От того, кто в каждом видит изменника и губит лучшее, не разбирая.

Алексей молчал. В карете стало тихо, только снег шуршал под полозьями.

— Кстати о Вьюгове… — Пален словно очнулся от своих мыслей. — Он ведь сейчас не кандалами на этапе звенит и не в арестном подвале чахнет. Определён в гарнизонные роты, в солдаты, у меня. Князь Багратион за него просил, ну а я уж исходатайствовал в удобный момент. Государь, сами понимаете, был в гневе, но гнев гневом, а Вьюгов — офицер толковый. Таких на каторгу гнать — только державе вредить. — Он сделал паузу, давая Егорову осознать услышанное, и добавил с лёгкой, едва заметной усмешкой: — Жив ваш любимчик, одним словом. А могло быть иначе. Замолвить слово перед разгневанным императором — это, знаете ли, не тульский пряник купить. Но мы с Петром Ивановичем тут сообща постарались… — Он не закончил фразу, только чуть приподнял бровь, давая понять, что услуга оказана и её следует ценить.