Книга Дело чести, страница 101 – Андрей Булычев

— Так точно, я, — подтвердил Алексей. — Храбрый, умелый, грамотный офицер. Это именно он завалил направленным взрывом Апеннинские перевалы перед армией Моро, и та не поспела на соединение к Макдональду. Дрался во всех сражениях Итальянского и Швейцарского походов, и в каждом проявил примерную доблесть и отвагу.

— Завалил направленным взрывом Апеннинские перевалы… — повторил за Егоровым граф. — Да, я читал вашу реляцию и на смотре присутствовал, где вы государю об этом докладывали. Так вот, нынешним полковым командиром ему было приказано заниматься своим делом и следить за состоянием казённого оружия у егерей. Но он же ведь самый умелый и грамотный! Ведь так вы его только что охарактеризовали? Государь сам изволил со свитой объезжать боевые порядки и наблюдать, как его войска проводят маневры. Стрелковая цепь из егерей по замыслу маневров, дав залп, начала отходить к пехотному каре, и тут небеса разразились громом! В ста шагах ударил оглушительный взрыв, да такой силы, что одного именитого сановника из свиты его величества конь выбросил из седла и тот сломал руку при падении. А прилетевший камень ударил в кирасу кавалергарду, который был в двух, всего лишь в двух саженях от государя! От самого самодержца Всероссийского! — Пален зловеще потряс указательным пальцем. — Видите ли — капитан всего лишь решил наглядно продемонстрировать государю силу недавно изобретенного им порохового состава в мине. — Пален криво усмехнулся. — При последовавшей за этим происшествием проверке было установлено, что у каждого пятого егеря при себе имелась сумка с гренадами. А если бы они тоже пожелали их метнуть? А тут — высочайший объезд! Была проведена инспекция всего оружия полка. Повсюду обнаружены образцы не уставных, самодельных систем. В патронах — не уложенные в табель, какие-то диковинные пули, которые при выстреле обдирают изнутри и портят ствол, что грозит разрывом! А ведь ещё три года назад высочайше было велено изъять из войск всякую чертовщину и самодеятельность. Не вы ли сами, Алексей Петрович, когда пребывали в одном весьма пренеприятнейшем месте, давали письменные объяснения точно такому же самоуправству?

— И что же теперь… со Вьюговым? — негромко спросил Егоров. Уж он-то слишком хорошо знал вспыльчивый нрав государя.

— Разжалован прямо на поле, лишён дворянства и осуждён на вечную каторгу, — ледяным тоном отчеканил Пален. — А ведь по Воинскому артикулу за подобное положено расстреляние. Сами посудите: грохот, осколки камней секут воздух в полушаге от государя, важный сановник из свиты покалечен… В Секретной канцелярии это, знаете ли, называется не «испытанием пороха», а самым настоящим — покушением на священную особу.

— Ваше сиятельство! Ну что вы такое говорите! — вскинулся Егоров, и лицо его мгновенно пошло багровыми пятнами. — Вьюгов Семён наичестнейший офицер, он всей душой предан службе! Он верен присяге до последнего вздоха, он и помыслить о крамоле или покушении на государя не мог!..

— Мог или не мог — это уже следствие установит, да и самому государю решать, — небрежно оборвал его Пален. Он вальяжно прошёлся вдоль стены, разглядывая старинное оружие на ковре, и заговорил тем особенным, важным тоном столичного вельможи, который привык вершить чужие судьбы. — А наше с вами дело, Алексей Петрович, малое — державу от всякого зла защищать, а моё к тому же ещё и от внутренней скверны, покуда она в корень не пошла. Государь шутить не любит. Нынче за один не уставной шаг можно из полка легко в Сибирь угодить, а тут такое. Так что и вам бы поосторожней нужно быть, — произнёс он многозначительно. — А то, знаете ли, время нынче такое. Непростое время.