Книга Любовь и годы. Вдали от Родины, страница 130 – Марина Павловская

— Он сын моего погибшего друга. Талантливый юноша. Вы знаете, фройлейн, он немного влюблен в вас и мечтает о вашем портрете. Только отнеситесь к этому серьезно.

Лундхольм не ожидал гостей. Он смущенно пожал руки Ортеля и Линды, пробормотав что-то насчет беспорядка. Девушка, видя его растерянность, приветливо сказала:

— Ради Бога, простите нас, господин Лундхольм, что мы помешали вам работать.

— Ну что вы, я страшно рад…

— Мы ненадолго. Господин Ортель пригласил меня заглянуть в вашу мастерскую.

— Да, Феликс, дружище, покажи фройлейн свои работы.

Юноша стал водить гостей по тесной студии. Всюду стояли мольберты, рамки, свернутые в трубку холсты, на полках лежало множество красок, кистей, альбомов. Линда с удовольствием осмотрела несколько работ художника. Это были пейзажи, натюрморты, три мужских портрета. Пейзажи были превосходны. Один из них особенно понравился девушке. Это был сумеречный зимний лес.

— Вам нравится? – спросил Феликс.

— Очень. Где это?

— Сурселе. Там живет моя мать.

Он в рабочей темной куртке, запачканной красками, ясные голубые глаза смотрели на Линду с нескрываемой радостью. Он вытирал руки тряпкой и теперь не знал, куда деть ее. Наконец, он пригласил гостей присесть. В тесной мастерской все-таки был уголок, отделенный ширмой, где стоял столик и несколько стульев. С потолка свисала старинная лампа. В углу на тумбочке грелась электроплитка.

Феликс снял рабочую куртку т остался в светлой рубашке. Линда невольно задержала на нем взгляд. Как он был молод! Было в нем что-то нежное, трогательное, беззащитное. Юноша заметил этот ее взгляд, на щеках вспыхнул румянец. Чтобы скрыть смущение, он отвернулся к тумбочке и поставил на плитку кофейник.

— Как дела с музеем, Феликс? – спросил Ортель.- Ты получил заказ?

— Да,- ответил Лундхольм, не оборачиваясь.- И уже приступил к работе.

— Я рад за тебя. Уверен, что справишься.

Ортель еще о чем-то спрашивал, а Линда тем временем раскрыла лежащий на столе альбом. Здесь были небольшие акварели, карандашные и пастельные наброски. Линда опять поразилась мастерству этого юноши. Да, он безусловно, талантлив. Она не спеша перелистывала страницы и в конце альбома вдруг увидела себя. Да, это она, Линда Эрлих, ее лицо почти во весь лист, полуопущенные глаза, плечи, закутанные белоснежным горностаем… такой она была тогда, на премьере.

— Где вы учились, господин Лундхольм? – спросила она, закрывая альбом.

— Я год назад вернулся из Норвегии. Четыре года я работал там в мастерской Эдварда Мунка.

— Мунка? И как вы относитесь к его творчеству?

— Вы знакомы с его работами? Да, он своеобразный живописец, но меня научил многому.

— Например, трудоспособности,- сказал Ортель.

За кофе продолжали говорить о живописи, искусстве. Феликс рассказывал о работе в Драматическом театре, где он оформил два спектакля. Он увлекся, присутствие Линды уже меньше смущало его. А она с удовольствием слушала, задавала вопросы. Этот мальчик, несмотря на молодость, был интересен ей.

Наконец, гости стали прощаться. Лундхольм подал Линде сумочку и заметил, что она опять внимательно всматривается в зимний пейзаж на стене.

— Вам действительно нравится? – спросил он.

— Да, очень.

— Тогда… прошу вас…- он быстро снял картину со стены и подал Линде.- Прошу вас, примите. В знак глубокого уважения.