Книга В тени государевой, страница 44 – Мария Самтенко

Пару часов я гуляю, рассматривая товары на Гостином дворе и безуспешно терроризируя уфимцев неизвестным им памятником. В итоге решаю, что или я помню его как-то неправильно, или в этом мире его не построили. Еще или вообще.

Потом направляюсь на вокзал: от центра к дороге с названием «Казачий спуск» и на Привокзальную площадь с маленьким храмом. Зал ожидания, перрон, потом, наконец, поезд и объятия с родными – довольной Марфушей и встрепанным Славиком с кучей вещей.

— Олька, ну наконец-то! – брат первый бежит обниматься. – Я страшно соскучился, это ужас! А еще поезд! Мы чуть не опоздали!..

Пока мы зовем носильщика, чтобы донести вещи до зала ожидания, и грузим все на тележку, Славик рассказывает, как они заблудились на Площади трех вокзалов и едва не опоздали на пересадку. Меня так и подмывает спросить про козу, но не хочется напоминать Марфе – вдруг коза до места назначения таки не доедет. Про маньяка я тоже молчу, расскажу лучше наедине. Молчала бы и про помолвку, а то Марфуша не слишком одобряет светлость из-за злого рока, преследующего его жен, но кормилица первым же делом замечает кольцо на пальце и устраивает допрос. Озвучиваю, что да, предложил, отказывать неудобно, хороший же человек, ну и в целом – сплетни, ссылка, дворянская честь и «посмотрим, что будет через год».

Пока я отвечаю на вопросы кормилицы, Славик вдруг настораживается, и, едва дождавшись паузы, отводит меня в угол зала, подальше от толпы:

— Олька, чуть не забыл! Ладно, Марфуша напомнила. Мы когда в Москве по вокзалам бродили, я встретил Рому Аладьева. Мне показалось, он садился в наш поезд, но я не уверен. Рома все спрашивал про тебя.

Кто это, интересно? Выуживаю из памяти воспоминание: молодой красавчик Роман Аладьев, широкоплечий и синеглазый. Княгиня Черкасская какое-то время прочила его ко мне в женихи, но так и не сложилось – Аладьевы не захотели уходить в ее род.

Но Славик откуда знает? Он, кажется, при этом не присутствовал. При жизни княгини мой брат жил не с Реметовым, а с приемной матерью. Но где-то ведь они познакомились, раз Аладьев так уверенно опознал в Славике моего брата.

Так, кажется…

Я пытаюсь разобраться, но память молчит – а потом меня вдруг накрывает ворохом тщательно спрятанных чувств: встречи, поцелуи, он не может быть рядом, я же без дара, мезальянс, разлука, боль.

— …ну я и сказал: ты помолвлена с другим! – продолжает Славик. – Может, и не надо было, но я подумал, он и так, наверно, узнает. Все знают. Воронцовы, вон, передали письмо с извинениями…

Брат рассказывает про Аладьева, а я вспоминаю сладость и горечь первой любви.

Чужой, Ольгиной первой любви.

Нужной мне сейчас примерно как собаке пятая нога, ну, или как телеге пятое колесо.

Я оглядываюсь на сидящую на скамейке Марфу, на людей с горами вещей, на голубей под высоким потолком вокзала: женихов вроде нет. Ни бывших, ни нынешнего. Хотя называть так светлость мне до сих пор тяжело.

— Ладно, черт с ним, с этим Аладьевым, Славик. Приехал? Разберемся. Расскажи лучше, что там с Воронцовым. Я была уверена, что он тоже потащится за мной в Бирск!

— Да что, Олька, я все ему объяснил!

Славик рассказывает: он заявил Воронцову, что я помолвлена со Степановым, и что задирать невесту человека, которого отправили в ссылку черт знает куда, недостойно дворянина и главы рода! Пусть, мол, радуется, что я сразу бью в морду, а не бегу жаловаться в Геральдическую палату или царю.