Книга В тени государевой, страница 108 – Мария Самтенко

Распустить армию? Что, серьезно?! Чтобы предотвратить войну?

Я знаю, что она все равно будет. Нерешенные противоречия Первой мировой войны открывают воронку конфликта. Дело ведь не только в Российской Империи, другие страны никуда не исчезли. И что-то я сомневаюсь, что нам поможет, если Распутин сделает из императора пацифиста.

Но мысль вязнет в паутине чужих. Распутин плетет сеть в моей голове и тянется, тянется за остатками дара, пытаясь собрать их и подчинить. Кажется, он держал это наготове. Берег где-то под веками, чтобы бросить в человека, которого знал ребенком. Которого утешал, к которому приходил останавливать кровь.

Что, если царь ограничился ссылкой именно из-за этого?!

Пытался отдать приказ, но не смог?!

Липкая паутина рвется, черная птица пытается отползти – Распутин понял: что-то не так.

Я ощущаю, что могу шевельнуться. Опускаю руку в карман, ощущаю под пальцами холод металла. Рука быстрее мысли! Вытащить револьвер!

Последняя пуля Райнера летит в черноту чужих глаз.

Старец оседает в руках охраны. Паутина взрывается у меня в голове, бьет по ушам кувалдой, швыряет во тьму.

Но там, во тьме, я слышу слова императора – и вытаскиваю себя из черной дыры:

— Нет! Отставить! Это княгиня Ольга Черкасская. Мы пожаловали ей право обнажать оружие в нашем присутствии.

Да, звучит странно. Слова как из прошлого века. Царь словно начитался Дюма. Откуда это, из детства?

Не важно. Главное, это срабатывает. Приказ есть приказ. Никто не пытается арестовать меня, все сосредоточены на трупе Распутина и на живом Юсупове с плотно сжатыми губами на красивом лице.

Мне очень хочется сказать ему, что нечего было гадить у нас в Империи. И светлость трогать не следовало. Ни ему, ни Райнеру… обоим Райнерам, Джону и Освальду. Но голова еще слишком болит.

— Как вы? – спрашивает император.

— В порядке, – шепчу я, прижимая руки к вискам и цепляясь за последнее важное. – Можно… можно пойти? Мне нужно вернуться, там светлость… Степанов.

— Сидите. За вами придут.

Ловлю в строгом голосе тень сочувствия и послушно сажусь на скамейку. Статуя крылатой богини выглядит так, будто вот-вот свалится на меня. Закрываю глаза и считаю до ста. Сбиваюсь, потом опять начинаю считать. Спустя какое-то время появляются люди, голоса. Врачи? Кровь? Схватить? Кого? Степанов?

Цепляюсь за это имя и открываю глаза. Сползаю со скамейки, трясу головой. От этого становится только хуже, конечно же. Ну и ладно, плевать!

— Простите. Мне нужно знать, как там Михаил Александрович.

На меня обращают внимание, сажают обратно на скамейку. Мужчина лет шестидесяти, в форме, усатый, с бородкой и смутно знакомым лицом, склоняется ко мне:

— Сидите. Вас должны осмотреть. Михаила Степанова обнаружили на побережье залива, между Стрельной и Петергофом. Без сознания, состояние стабильно тяжелое, сейчас везут в больницу. Пострадавший успел рассказать про заговор с участием Григория Распутина, но без подробностей.

Степанов живой! Везут в больницу! Без сознания, но плевать – весь опыт моего общения с этим человеком говорит о том, что для него это в порядке вещей!

Мне тут же становится легче. И даже головная боль, кажется, чуть-чуть отступает. Степанов жив, Распутин мертв – что может быть лучше? Ах, да, мы не выполнили план по фонтанам, но в другой раз.