Книга Невеста уральского ведьмака, страница 50 – Виктория Крафт

Арсений замолчал, уставившись на свои сапоги. Аглая сидела ни жива ни мертва, а потом глухо стукнула кружкой о стол и поднялась во весь рост:

— Арсений! Ты ничего не перепутал? Мы к горам идём, к Хозяйке! Там чудь подземная, там русалки в волоках воют, там кости людские вместо вешек! А ты мне — ленты, тряпки, гребешки! Мы на ярмарку собрались? Или мне под венец там идти? Может, ещё румян взять да зеркальце, чтоб перед смертью губы подкрасить?

Ведьмак хмыкнул,

— зеркальце возьми, но в глазах его не было веселья. Он повернулся к окну, за которым стеной стоял тёмный, сонный бор.

— Поверь, Аглаюшка… Лучше бы мы на свадьбу шли. На весёлую, с бубнами да хмельным мёдом. Куда угодно, только не туда, куда тропа ложится.

Он обернулся, и оба его глаза — и живой, и мёртвый — смотрели теперь с одинаковой, леденящей душу серьёзностью.

— Раз идём — бери, что велено. И соль не забудь, и нож подсаадашный, и верёвки саженей пять, пеньковой, крепкой. Это ты и без меня знаешь. А про гребни… Не пытай. На месте поймёшь. Или не поймёшь вовсе, если не повезёт. Это не для нас припас. Для нечести. Она разная ведь… баба. Хоть и каменная и водяная а баба. Красу любит. Подношения уважает. Когда к ней не с кайлом лезут, не с пищалью да корыстью, а с поклоном. С чистым сердцем, с лентами да мёдом. Тогда, может, выслушает. Может, мимо ушей чудской призыв пустит. Может, отпустит живыми… А не сгинем в крепях.

Аглая смотрела на его суровый профиль, сглотнула подступивший к горлу ком, вздохнула и покорно пошла к сундукам.

К полудню горница была похожа на перевалочный склад. Два холщовых мешка раздули бока. В одном — припасы: караваи, завёрнутые каждый в отдельный плат, чтоб не крошились; глиняный кувшинчик с сотовым мёдом, туго увязанный кожей по горлышку; сахарная голова.

В другом — ведьмачьи наказы. Гребни костяные Аглая долго держала на ладони, разглядывая резьбу. Птицы на них были странные — с девичьими лицами, с тяжёлыми, точёными перьями. Ни в этой жизни купеческая дочь таких не видала, ни в той, прежней, советской, ни в одном музее. Птица глядела со скола кости круглым тёмным глазом — пристально, жутко, будто ждала своего часа. Ленты — гладкие, прохладные — свернула тугими кольцами. Отрез синего атласа лёг на самое дно. Зелёные стеклянные бутыли, переложенные сухой травой, устроились сбоку. Травы — полынь, зверобой, крапиву — она увязала в отдельные пучки, чтоб не перепутать в спешке. Чабрец занял особый, маленький кисет.

Узелок с лентами и гребнями она пристроила на самый верх, под завязку мешка. Чтобы руку протянуть — и сразу вынуть, если встретит Её. Хозяйку.

Умом она ещё бунтовала, но та её часть, что звалась Таисьей — старой умной женщиной, — знала: Арсений прав. Ведьмак зря слова не тратит. Он здешний кот, он этот лес насквозь видит, он дольше ждал и больше терял. Ему верить надо, как себе.

Тут из запечного кутка послышался судорожный, испуганный вздох.

Занавеска дрогнула, и в горницу, кутаясь в пуховый платок, высунулась маменька. Лицо её было бледным, как невыпеченное тесто, а глаза испуганно бегали, стараясь не задерживаться на Арсении. Всё то время, пока ведьмак возился по избе, она сиднем сидела в углу, едва дыша от страха. Для неё этот двуглазый, молчаливый пришлец был хуже лесного зверя — нечисть, колдун, с которым дочка почему-то зналась без боязни.