Книга Невеста уральского ведьмака, страница 1 – Виктория Крафт

За окном шумел Екатеринбург.

Стеклянный, бетонный, вечно спешащий куда-то. По проспекту Ленина неслись машины, светили фарами, сигналили, обгоняли друг друга. Где-то вдалеке, за высотками «Екатеринбург-Сити», садилось солнце, окрашивая небо в цвет малахита — зелёный, с прожилками золота и меди. Красивый был закат. Такой красивый, что даже вечно занятые горожане останавливались на секунду, поднимали головы и смотрели. А потом шли дальше — по делам, домой, в кафе, в метро. Город жил. Город дышал. Город не помнил.

Но помнила она.

В маленькой квартире в старом доме на окраине, в районе, который когда-то называли Уктусом, умирала старуха. Дом был дореволюционной постройки — толстые стены, высокие потолки, скрипучие половицы. Когда-то здесь жили заводские служащие, потом — советские инженеры, потом — все, кому повезло получить ордер. Теперь дом медленно умирал, как и его последние обитатели. Ремонт не делали лет тридцать. В подъезде пахло сыростью и кошками. Лифт не работал. Но старуха давно привыкла ходить пешком. Точнее, привыкла сидеть. Ходить ей было уже тяжело.

Звали её Таисья Петровна.

Фамилия давно стёрлась из памяти — вроде Кокорина, то ли ещё какая. В паспорте стояло что-то неразборчивое, выцветшее. Документы лежали в столе, завернутые в тряпицу, перевязанные тесёмкой. Она их не доставала. Зачем? Всё, что нужно, она помнила и так.

А помнила она многое.

Квартира была маленькая: две комнаты, кухня, тёмный коридор. Всюду — книги. На полках, на стульях, на подоконниках, стопками на полу. Старые, в кожаных переплётах, в выцветших обложках. Бажов — целых три издания, одно ещё довоенное, с картинками. Мамин-Сибиряк — весь, от «Приваловских миллионов» до «Золота». Пришвин, Паустовский, книги по геологии Урала, справочники по минералам, старые журналы «Уральский следопыт». На стенах — фотографии. Чёрно-белые, выцветшие до сепии. На них — горы, озёра, лесные тропы, камни. И люди. Много людей. Но не родня — друзья, попутчики, такие же чудаки, как она сама. Никто из них давно не приходил. Никто не звонил. Телефон стоял на тумбочке, покрытый пылью, с оборванным шнуром. Его отключили лет двадцать назад. Или тридцать. Она сбилась со счёта.

На подоконнике, в маленьком глиняном горшке, стоял каменный цветок. Настоящий — из малахита, выточенный неизвестным мастером. Может, тем самым Данилой, о котором писал Бажов, а может, кем-то другим. Таисья Петровна купила его на рынке в шестидесятых. Отдала последние деньги. Продавец, старик с уральским говорком, сказал: «Бери, девка. Он тебе пригодится». Она тогда засмеялась. А теперь смотрела на него и думала: «Пригодился. Всю жизнь согревал».

Рядом с кроватью, на продавленном кресле, спал кот.

Большой, пушистый, серый, с белой грудкой и белыми лапами. Один глаз у него был карий — тёплый, почти золотой. Другой — зелёный, холодный, как малахит. Таисья Петровна подобрала его зимой, много лет назад. Он сидел на остановке, мокрый, голодный, с обмороженным ухом. Она принесла его домой, отогрела, накормила. С тех пор он не отходил от неё. Она звала его Арсюшей. Почему — не помнила. Просто нравилось. А глаза... Глаза у него были странные. Разные. Она сначала думала — болезнь. Потом привыкла. Даже полюбила. Было в этих глазах что-то такое... колдовское. Смотрит — и будто видит больше, чем обычный кот. Будто знает что-то. Будто ждёт чего-то.