Книга Невеста уральского ведьмака, страница 49 – Виктория Крафт

— Чего ни свет ни заря колобродишь? — спросила она, и голос прозвучал по-утреннему сипло, треснуто.

Арсений обернулся. Два его глаза — тёплый, как гречишный мёд, карий и ледяной, болотный зелёный — уставились на неё разом. Белая прядка упала на лоб. Губы тронула привычная кривая улыбка, но взгляд остался непривычно долгим, вкрадчивым. Так смотрят в последний раз. Словно запоминал — изгиб брови, складку у губ, тяжесть сонных кос.

— Собираюсь. И тебе велю. Вставай, ополоснись. Разговор есть.

Аглая поднялась. Вода в кадке у порога за ночь подёрнулась ледяной иглой. Она зачерпнула пригоршню, плеснула в лицо — обожгло так, что дух заняло, зато остатки сна как рукой сняло. Вытерлась суровым холщовым рушником, царапавшим щеки.

Когда села к столу, Арсений уже пододвинул к ней исходящую паром кружку с заваренным брусничником и толстый, в ладонь шириной, ломоть хлеба. Сам сел супротив, подпёр кулаком обветренный подбородок.

— Сегодня выходим. На самом рассвете, как туман приляжет. Пойдём по следу твоего батюшки и казаков. След старый, дождём прибитый, но держится пока. Замедлим — тайга слижет, вовек не сыщем.

Аглая молча кивнула, сделала глоток. Горько, вяжуще, но горячо. К этой таёжной горечи она тоже успела привыкнуть.

— Что в мешок класть?

Арсений поднялся, зашагал по горнице, закладывая пальцы за пояс. Заговорил ровно, суховато, будто рекрутский список зачитывал. Будто не в гиблое место шёл, а на торг за холстами.

— Караваев ржаных — три штуки. Те, что вчерашней выпечки, из печи. Остыли, но не зачерствели. Завернёшь в чистую ветошь, чтоб дух не теряли и плесенью в сырости не пошли. Хлеб — он всему делу скрепа. Без него на урале смерть.

— Три каравая, — послушно, как эхо, повторила Аглая. Так лучше укладывалось в уме.

— Из сластей — горшок мёду. Того, что в сотах, сухого. Жидкий в сутолоке вытечет, порче место будет, а сотовый сдюжит. Сахару голову одну отколи. Малую. Сахар — то для твоей крови, когда ноги держать перестанут. Будешь осколки грызть, силу возвращать.

— Мёд, сахар… — считала Аглая.

— Гребней костяных возьми два. Из шкатулки под божницей. Посмотрел, резные, с птицами-сиринами? Простые деревянные не тронь, именно эти бери.

Аглая занесла руку с кружкой и замерла. На лоб набежала сердитая складка. Она уставилась на ведьмака, силясь понять, не шутит ли он.

— Гребни? Костяные? Арсений, ты в своём уме? Мы в тайгу идём или на выданье? Мне там перед косолапым причёсываться, что ли?

— Слушай и не перебивай, — строго оборвал он. — Лент атласных приготовь пять штук. Красную, синюю, зелёную, жёлтую… И белую обязательно.

— Лент… — Аглая только головой качнула.

— Ткани отрез, что в сундуке на дне лежит, — продолжал Арсений, не слушая её удивления. — Атлас синий. Не жалей, отмерь ровно два аршина. Ни больше, ни меньше.

— Два аршина атласа. Дальше что? Сапоги сафьяновые?

— Воды чистой в баклагу налей. И две сулеи стеклянные, зелёного стекла, из чулана принеси. Вымой до скрипа, высуши и в тряпицы замотай, чтоб в пути не кокнулись. Они пустые нужны. Не для воды они. После узнаешь.

— Пустые бутылки…

— Из травников снимай пучки, что у печного столба сохнут: полынь-матушку, зверобой, крапиву жгучую. И чабрецу, чабрецу побольше прихвати, что на загнетке лежит. Весь забирай. Чабрец — он для Неё. Она его пуще иных трав чует, с него, глядишь, и подобреет.