Книга Невеста уральского ведьмака, страница 33 – Виктория Крафт

В ту же секунду Васька странно дернулся, точно его крапивой по лицу хлестануло. Ошпаренный неведомой силой, он отшатнулся, шумно выронив из рук зажигалку, и зашипел, тряся ладонью.

— Ты чего тут крутишься, щегол?! — рявкнул из темноты внезапно зашедший в сени Илья Петрович. Отец, несмотря на хмель, в делах семейного гонора был скор на расправу. — Я зачем тебя в дом позвал? Семьями знаться, а не девку мою по углам тискать! Ты мне в тайге нужен со своей саблей, а не в денниках! А ну, пошел вон к мужикам на берег, пока я сотнику не высказал, какого смутьяна он вырастил!

Васька, багровея от стыда и злобы, зыркнул на меня исподлобья, подобрал вещицу и пулей выскочил во двор. Отец лишь тяжело, насупленно сопел в темноте. Нагоняй парню он дал знатный, но на уме у него было только одно — рассвет.

Утро выдалось пронзительно ясным.

Солнце медленно поднималось над мохнатым сосновым бором, и река загорелась — вся, от берега до берега — розовыми, золотыми и синими искрами. Вода была ледяная, быстрая, бешеная. На перекатах она шумела и пенилась, бросаясь на валуны, а в редких глубоких омутах замирала, густая и темная, точно огромный лесной глаз. На берегу, у самой кромки воды, замерли четыре шитика — плоскодонные, свежесмоленые лодки, пахнущие дегтем. Возле них, укладывая последние ящики, суетились казаки.

Илья Петрович Ветров стоял у самой воды. Он смотрел на реку долго, не отрываясь — словно пытался разглядеть на дне скрытые сокровища, которые видел только он один. Потом резко обернулся. Посмотрел на осунувшуюся жену, на заплаканных Настеньку и Поленьку, на притихшего Митеньку и на меня. Лицо его было бледным, но глаза горели тем самым сухим, одержимым блеском.

— Ну, с Богом, православные! — зычно крикнул он.

Быстро, размашисто перекрестился на зелёный купол церкви, шагнул на нос передней лодки и оттолкнулся шестом от берега. Назад он больше не оглядывался.

Казаки дружно налегли на весла. Двенадцать человек. Двенадцать тяжелых судеб. Васька сидел на корме последнего шитика. Огребя ночной нагоняй, он больше не скалился. Казак хмуро смотрел на берег, прямо на меня. Перед самым поворотом реки он криво, с затаенной обидой, но тепло махнул мне рукой, а затем резко перехватил тяжелое весло и включился в общую греблю.

Река подхватила их щепками, понесла вниз по течению. Туда, где смыкалась вековая тайга, где синели дикие горы, где затаилось золото и ждал своего часа Великий Полоз.

Первый день пути отряд шел легко.

Река в этих местах была широкой, вальяжной. Песчаные берега заросли редкими, залитыми солнцем соснами. Вода слепила глаза зеркальным блеском. Казаки сначала гребли лениво, вразнобой. Смеялись, травили соленые походные байки, вспоминали старые стычки. Кто-то дремал на мешках с мукой, кто-то негромко затянул казачью песню, а кто-то просто задумчиво курил трубку, глядя на проплывающие мимо берега.

Ветров сидел на самом носу головной лодки, выпрямив спину. Он безотрывно смотрел вперед, туда, где река резала лесной массив. В его голове шумели не волны, а шорох золотого песка.

Васька Барсуков в последней лодке то и дело оборачивался назад, на станицу, которая с каждым часом становилась всё меньше, превращаясь в крошечную точку, пока и вовсе не утонула в мареве. Он всё думал об Аглае — о её странном, леденящем взгляде в сенях, о её внезапной гордости. Парень криво ухмылялся в усы: «Ничего, купеческая дочка. Вот придем с богатой добычей, сам Илья тебя за меня отдаст, никуда не денешься». С этой мыслью он яростнее нажимал на весла.