Книга Помещица, страница 9 – Алёна Цветкова

Очень странный диалог. Утром я так и не могла вспомнить: слышала ли я всё это на самом деле или мне приснилось?

Но отношение ко мне со стороны прислуги кардинально изменилось. Служанка выглядела очень напуганной и смотрела на меня не отрываясь, словно боялась, что я могу совершить нечто ужасное. Она вздрагивала каждый раз, когда я просила её дать мне воды или помочь перевернуться. От постоянной неподвижности болело всё тело, и я переживала, что появятся пролежни.

Моя мать, Харита Игнатьевна, не заходила несколько дней, отговариваясь нездоровьем. Карандышев и Кнуров тоже больше ни разу не появились. Хотя, возможно, я просто не видела их.

Боль в щеке вернулась, такая же сильная, как в первые дни. И я снова лежала, стараясь не делать лишних движений и дышать медленно и размеренно.

Я была так сосредоточена на своей боли, что не заметила, как рядом со мной сменилась служанка. Полная женщина, которая часто плакала и причитала, жалея меня, исчезла. Вместо неё за мной начала ухаживать худая старуха, взиравшая на мои страдания с холодным равнодушием.

Её тощие, костлявые руки, однако, оказались куда более умелыми и сильными, чем у прежней сиделки. Она легко, словно я ничего не весила, переворачивала меня каждые пару часов. Ловко, без лишних движений кормила — ложка в рот входила с частотой метронома. Мне приходилось глотать как можно быстрее, чтобы не захлебнуться перетёртыми в пюре овощами или жидкими, разваренными кашами.

Новая сиделка не уговаривала меня принять лекарство. Она вообще никогда не произносила ни слова. Действовала проще: с силой приподнимала меня и безжалостно вливала в рот микстуру, разбавленную в половине стакана воды. Я пыталась оттолкнуть её руки, но быстро поняла: хватка у этой старухи железная. Не факт, что я справилась бы с ней даже будучи здоровой, а сейчас, как ни старалась, так ни разу и не смогла разжать ни одного её пальца. Зато она без стеснения удерживала мои запястья одной рукой, чтобы я не мешала ей делать то, что она задумала.

Все мои попытки заговорить или даже накричать, отстаивая свои границы, игнорировались напрочь. Я чувствовала себя куклой, а не человеком. Пыталась пожаловаться доктору, который по-прежнему приходил ко мне каждый день, но он лишь радостно улыбался и говорил, что Груня — лучшая сиделка, которую он знает.

Как ни странно, рядом с этой жестокой старухой моё выздоровление резко ускорилось. Дней через пять, когда Харита Игнатьевна впервые решила навестить дочь после долгого перерыва, я встретила её, сидя на постели. Да, по бокам у меня были подушки, помогавшие держать спину вертикально, но всё же я больше не лежала, расплывшись на простынях, как амёба.

— Дорогая, — матушка смотрела на меня обеспокоенно, — как ты себя чувствуешь?

— Отвратительно, — буркнула я. Груня только что впихнула в меня завтрак, наплевав на отсутствие аппетита и нежелание есть ту клейкую, склизкую бурду, в которую превратилась разваренная в мясном бульоне овсяная каша. Теперь у меня ныли запястья, а желудок казался набитым тяжёлыми камнями. — Эта сиделка — мерзкая, противная старуха, которая не видит во мне человека. Её надо немедленно уволить.

Харита Игнатьевна растерянно моргнула, но ответила:

— Хорошо, дорогая, как скажешь.