Книга Помещица, страница 174 – Алёна Цветкова

Мастер взял ломтик сыра — желтоватый, с мелкими глазками и мягком сливочно-ореховым ароматом. Он долго разглядывал его на свету, словно деталь от жатки, потом откусил, прикрыл глаза и медленно прожевал.

— Этот сыр… — он замялся, подбирая слова. — Это есть очень хороший работ. Русский делать масло, делать творог, но такой сыр…

Я чуть улыбнулась, глядя, как Генрих, подмастерье, с жадностью тянется за вторым бутербродом.

— У меня своя сыроварня, и мастерица из школы Верещагина. И лавка на Московской в Саратове.

Немец одобрительно кивнул и отпил кофе. Аромат зёрен смешивался с запахом подсыхающего сена, создавая иллюзию покоя.

— Лавка — это гут, — поднял палец немец. — Но молоко капризный. Чтобы сыр быть твёрдый, нужно много жирный сливка. Мы в колонии много терять, пока ждать, когда молоко само дать сливка. Оно киснуть, кода жарко…

Он замолчал, глядя на свою жатку, а потом, словно решившись доверить мне большую тайну, подался вперёд:

— Я слышать, в Европа придумать один штука… Механизма. Она крутится быстро, как колесо, и разделять молоко в один миг. Не надо ждать.

Я спокойно поправила выбившуюся прядь волос и задумалась. Что-то такое я помнила… В будущем. Но я не знала, что он уже есть.

— Вы имеете в виду сепаратор?

На мгновение повисла такая тишина, что стало слышно, как шуршит кузнечик в траве. Немец замер с чашкой в руке. Его глаза, до этого спокойные и чуть покровительственные, округлились.

— Се-па-ра-тор? — по слогам повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Вы… вы знать это имя?

Племянник и вовсе перестал жевать, переводя взгляд с мастера на меня и обратно.

— Читала в газете «Скотоводство», — соврала я, мысленно чертыхаясь. Не подумала, что от изобретения до известности и популярности может пройти много времени. Но теперь отступать было нельзя. — Там писали, что этот аппарат повышает выход сливок. Как вы считаете, мастер, если мы закажем такую машину, вы сможете её наладить?

После обеда мужики заметно сдали. Проходы стали уже, валки не такие плотные, а скорость упала раза в два, не меньше. Теперь картина косьбы совсем не была похожа на утреннюю симфонию крестьянского труда. Как будто бы тщательно настроенный инструмент сбился и стал фальшивить.

Косари шли неравномерно, всё чаще сбивались с ритма и отставали, всё больше тормозя работу. Они уже не бежали с противоположного конца поля, на ходу затачивая косу, а медленно и устало шли, пользуясь возможностью отдохнуть от однообразных движений. И всё равно возвращавшемуся приходилось ждать, когда последний начнёт свой проход.

Между тем механическая жатка по-прежнему стрекотала ровно и спокойно, точно так же, как утром. Бабы шли следом, брали аккуратные снопы и ставили их такими же ровными копнами по шесть штук, как и несколько часов назад.

Позади косарей же творился чистый бедлам. Бабы задыхались от пыли, от тяжёлой работы внаклонку, ссорились и ругались чуть не до драки, выговаривая друг другу за каждый промах: реальный или мнимый. Снопы всё чаще получались растрёпанными и тощими: никто не хотел работать больше, чем другие. Копны стояли вразнобой: где по десять снопов, где по три… А всё поле выглядело неряшливо и разгильдяйски.

Над полем висел тяжёлый запах пота, сухой травы и земли. Солнце, клонившееся к закату, окрашивало всё в тёплые янтарные тона, но в этой картине уже не было ни красоты, ни гармонии, только усталость и раздражение.