Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 34 – Анна Грей

Когда вышел — сеанс закончился, и я спустился по лестнице, и на площадке второго этажа — остановился. Доска объявлений. Расписание тренировок — больше не пустое: «Пн, Ср, Пт, 07:00, инструктор — Ветров Г. С.» Кто-то написал от руки, синей ручкой, аккуратным почерком. Не Виктор Степанович — у него почерк как у врача, не разберёшь. Медсестра? Марина?

Рядом — рисунок Маши. Кнопка — на месте. Бумага — мятая, но держится. «Папа герой.»

Вышел во дворе. Тренировка — утром, сейчас — пусто. Скамейка, урна, пара окурков. Она вышла из здания через пять минут — с кружкой в руках, в куртке, накинутой поверх свитера, без шапки. Волосы — каштановые, спутанные от ветра, и она убирала их за уши тем движением, которое я уже запомнил и перестал отсекать.

Подошла к скамейке. Села. Не напротив — рядом. На расстоянии вытянутой руки. Кружка — в ладонях, пар поднимался и таял в холодном воздухе. Чай — чёрный, крепкий, я чувствовал запах: терпкий, горьковатый, совсем не как мой зелёный.

Молчали. И это молчание — дворовое, утреннее, ноябрьское — было другим. Не кабинетное, не терапевтическое. Просто — два человека на скамейке, которым холодно и которым некуда спешить.

Я посмотрел на неё и увидел то, что не мог не увидеть: круги под глазами — темнее, чем две недели назад. Скулы — резче, как будто лицо высохло, потеряло тот мягкий контур, который я запомнил на первом сеансе. Пальцы на кружке — тонкие, с коротко стриженными ногтями — подрагивали, и не от холода.

— Ты не ешь.

Не вопрос. Рапорт.

— Ем.

— Чай и бутерброд — не еда.

Она повернулась ко мне, и в её карих глазах — узнавание. Она узнала тон — командный, безапелляционный, тот самый, которым я говорил ребятам «спину ровнее» и «ещё пять отжиманий».

— Откуда ты знаешь про бутерброд?

— Ты худее, чем месяц назад. Круги. Пальцы дрожат. Ты работаешь по двенадцать часов и вечером ешь сыр на хлебе, потому что на нормальную еду нет ни сил, ни времени.

Она смотрела на меня, и пар от кружки поднимался между нами.

— Откуда ты знаешь про сыр?

— Крошки. На свитере. Жёлтые.

Она опустила взгляд. Нашла крошку. Смахнула. Посмотрела на меня — и уголок рта дёрнулся вверх, и это движение было настоящим: не профессиональным, не вежливым. Тем, которое появляется, когда человека ловят на мелочи и ему — хорошо.

— Ладно. Признаю. Ем плохо. Но ты — мой пациент, а не диетолог.

— Я — не твой пациент на скамейке. Я — мужик, который видит, что женщина рядом не ест. И это — не профессиональное наблюдение.

Она открыла рот. Закрыла. Пауза — длинная, в которой пар от кружки поднимался и таял, и где-то за забором — грузовик переключил передачу, и звук — металлический, низкий — отдался по двору, и никто из нас — не дёрнулся. Потому что это — грузовик. Не выстрел.

— Ты сейчас звучишь как мой бывший муж.

— Польщён.

— Это не комплимент. Он тоже говорил, что я не ем. А потом — ушёл. Потому что я не ела с ним, а ела одна. В кабинете. Между пациентами.

Она произнесла это легко, без боли, как говорят о старой ошибке в расчётах: поправила, идём дальше. Но я уловил — не боль, а шов. Зашитый, ровный, аккуратный. Под ним — то, что было порвано.

Я не стал расспрашивать.

На следующий день — пришёл в центр с контейнером. Пластиковый, прозрачный, с защёлками. Внутри — рис, куриная грудка, огурец. Армейский паёк в гражданской упаковке. Горячий, свежий, приготовленный утром, пока чайник грел воду.