Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 36 – Анна Грей

Я прочитал. Перечитал. Сложил пополам и убрал в карман куртки — во внутренний, рядом с паспортом и ключами. Не потому что ценный. Потому что выбрасывать её почерк мне не позволяло то, чему нет определения в протокольном словаре.

Лёха — во дворе, после тренировки. Коляска, сигарета, шапка. Ноябрь не собирался сдаваться, и Лёха — тоже.

— Ветер, ты ей жрать носишь?

— Откуда знаешь?

— Кухня на первом этаже. Ты утром заходишь с контейнером, выходишь — без. Даже я — безногий — могу сложить два и два.

— И?

— И ничего. Ты что — мамка?

— Она худая. Ей работать. Без еды не навоюешь.

Лёха затянулся. Выдохнул дым, и на секунду его лицо — щербатое, обветренное — стало серьёзным. Не ироничным, не ехидным.

— Ветер. Я тебя десять лет знаю. Ты — сапёр. Ты не носишь людям жрать. Ты обезвреживаешь бомбы. И если ты начал носить жрать женщине — значит, рванёт. Не бомба — ты.

Я молчал.

— У меня — была, — Лёха посмотрел на окурок, повертел в пальцах. — До коляски. Катя. Медсестра, здесь, в госпитале, когда меня собирали обратно. Руки — маленькие, как у твоей. Тёплые. Она мне бинты меняла, и я — чувствовал, как пальцы — осторожные, мягкие. И думал: вот этими руками — можно. Не воевать, не разминировать. Жить.

Пауза. Лёха щелкнул окурком — точно, в урну, три метра.

— Она ушла. Через год. Не потому что плохая — потому что я. Потому что я решил, что безногий — это приговор, и нечего ей мучиться. Отпустил. Красиво, по-мужски. «Тебе лучше без меня.» Стандартная херня, которую мы все говорим, когда боимся, что нас оставят, и поэтому — оставляем первыми.

Он посмотрел на меня. В его глазах — живых, цепких — не насмешка. Забота. Тихая, мужская, которая выражается не объятиями, а фразой «рванёт».

— Не делай, как я, Ветер. Не отпускай первым.

Я смотрел на него. Лёха — в коляске, в шапке, с лицом, которое умело два выражения: ржать и не ржать.

— Лёха.

— Что?

— Спасибо.

Он поперхнулся дымом. Закашлялся. Выругался.

— Ветер, ты мне «спасибо» в жизни не говорил. Даже когда я тебя из-под завала тащил. До ранения, когда у тебя ещё обе были.

— Начал.

— Мать твою. Влюбился. Сапёр влюбился. Точно рванёт.

Я не ответил. Сунул руки в карманы — левую в перчатке, правую рядом с листком из тетради — и пошёл к метро. Считал шаги — по привычке, но на двести семнадцатом перестал, потому что Лёха — прав.

Не «влюбился» — слово слишком мягкое. То, что происходило, больше походило на разминирование: медленное, осторожное, с проверкой каждого провода, и с ощущением, что если ошибусь — рванёт, и на этот раз — не руку потеряю.

Но и не разминировать — не мог. Потому что мина — это она, и мина — это я, и между нами — провод, и провод натянут, и если перерезать — или тишина, или взрыв, и я, сапёр, который ошибся однажды, — не знал, какой.

Вечером — квартира. Стерильная, пустая, с турником в углу и двумя кружками на полке. Одна — моя, армейская, зелёная, с облупившейся эмалью. Вторая — четыре года «на всякий случай». Белая, безликая, из тех, что продаются упаковками по шесть штук.

Я достал вторую. Помыл — хотя чистая, потому что ею никто не пользовался, и пыль — единственное, что в ней побывало за четыре года. Поставил обратно — рядом с моей. Две кружки на полке. Одна — с историей. Другая — без.

Может быть — пока без.