Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 30 – Анна Грей

— Ты для него — важный. Он тебя слышит.

Глеб покачал головой — не отрицание, а несогласие с формулировкой.

— Не слышит. Видит. Я — с одной рукой, и двигаюсь. Он — с двумя, и стоит. Арифметика. Ему не нужен психолог, чтобы сосчитать.

— Ему нужен и психолог, и ты. Одно другого не заменяет.

Он посмотрел на меня — тем взглядом, который я научилась отличать от всех его других: не сканирующий, не оценивающий, а — открытый. На полсекунды. Дверь на цепочке: за ней — свет, но войти — нельзя.

Я перешла к другому — мягко, без шва. Как переходят со скользкой тропы на твёрдую: не объявляя, просто — шаг.

— Глеб, ты сказал — «не привязываюсь». Три недели назад. Помнишь?

— Помню.

— А к тренировкам — привязался?

Пауза. Он посмотрел на свои руки — правая на колене, открытая, с мозолью на основании указательного пальца (перекладина, каждое утро, двенадцать подтягиваний). Левая — в перчатке, неподвижная.

— Это — не привязанность. Это — задача. Виктор Степанович дал задачу, я — выполняю.

— А Миша?

— Что — Миша?

— Ты каждое утро стоишь рядом с ним. Не говоришь, не заставляешь — стоишь. Ждёшь, пока он начнёт. Это — задача? Или привязанность?

Молчание. Долгое. Он смотрел на подоконник — на два кактуса, на фотографию моего отца, на окно, за которым — двор, скамейка, урна, и скамейка — та самая, на которой сегодня утром Миша сидел без наушников.

— Не знаю, — он повернулся ко мне. — Не знаю, Марина. Мне — непривычно не знать. Я привык: задача — решение. Провод — синий или зелёный. Ответ — всегда есть. А здесь — нет.

— Здесь — не минное поле.

— Нет. Здесь — хуже. На минном поле — знаешь правила. Здесь — правил нет.

Я кивнула. Не потому что согласна — потому что он впервые произнёс «не знаю» и не отсёк это как «расход ресурса». Произнёс — и оставил. Как камень на мосту.

— Глеб.

— Да.

— Я хочу спросить. Не про протез. Про перчатку.

Он не двинулся. Но что-то в нём — изменилось, мгновенно, как меняется давление перед грозой. Воздух — тот же, температура — та же, а кожа чувствует: сейчас ударит. Плечи, расслабленные секунду назад, собрались, как канаты перед натяжением. Руки на коленях — сместились чуть внутрь, ближе к телу.

Защита.

— Зачем носишь? Протез выглядит нормально. Силиконовая оболочка — почти кожа. Со стороны — не отличить.

— Чтобы не пугать.

— Кого?

— Людей.

Пауза. Он смотрел на свою левую руку — в перчатке, на колене. И я видела, как скулы — напряглись, заострились, как будто кто-то натянул кожу на лице, и лицо стало — маской. Той маской, которую он надевал в первый день, и которую я не видела уже три недели.

— Ты меня не пугаешь.

— Ты — не люди. Ты — мозгоправ.

Без злости. С той интонацией, которая у него заменяла нежность: ровная, сухая, с лёгким крючком на конце. «Мозгоправ» — не оскорбление. Прозвище. Как «Ветер» у Лёхи — знак, что ты допущен ближе.

— Сегодня я — человек. Не психолог. Сними перчатку.

Тишина.

Не та тишина, которая лежала между нами раньше — нейтральная, безопасная. Эта — звенела. Как натянутая леска, как провод, за который нельзя тянуть.

Он не двигался. Сидел, и смотрел на перчатку, и молчал. Я чувствовала — всем телом, каждым нервом, каждым годом профессионального опыта — что нахожусь на границе. Один шаг — и он откроется. Или — один шаг — и закроется навсегда. И я не знала, какой из двух, потому что с ним — ни один учебник не работал, ни один протокол не действовал, и всё, что у меня было, — интуиция, и три года работы с мужчинами, которые прячут «больно» под бронежилетом.