Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 27 – Анна Грей

Она видела, что левая — не работает. Что протез — скрючен, что перчатка на нём — мятая, неестественная. Видела — и не прокомментировала. Поставила стакан ближе к правой.

Без слов.

Я взял стакан. Выпил. Вода — комнатная, из графина, с лёгким привкусом пластика.

— Бензин, — я поставил стакан на столик, и стекло стукнуло о дерево — тихо, коротко. — Выхлоп мусоровоза. Накрыло.

— Сколько длилось?

— Семь минут. Может, меньше.

— Что видел?

Она сидела, чуть наклонившись вперёд, и ждала — не ответа, а моего решения: рассказать или нет. И в этом ожидании не было давления — только готовность принять любой вариант. Как кресло: садись куда хочешь, я сяду в другое.

— Синий провод. Таймер. Лёху за спиной. Женщину за стеной.

Она кивнула. Записала — коротко, три слова.

— Когда в последний раз — так накрывало?

— Три недели назад. В метро. Мужик рядом ел шаурму, от мангала несло горючим. Я вышел на следующей станции и шёл пешком до дома. Сорок минут.

— А до этого?

— Часто. Раз в неделю, иногда — чаще. Раньше — каждый день. Первый год — каждый день.

Она не произнесла «это нормально при ПТСР». Не произнесла «вы не одиноки». Просто — сидела, и тишина между нами снова легла, наполненная тем, что я только что ей дал: куском себя, обугленным, рваным, который я достал из-под завала и положил перед ней, как сапёр кладёт обезвреженную мину на стол — осторожно, потому что даже обезвреженная мина — мина.

— Спасибо.

Слово вышло само, без разрешения. Впервые за четыре года я поблагодарил не за действие — подал, принёс, сделал — а за присутствие. За то, что сидела. За то, что дышала рядом. За то, что поставила стакан ближе к правой руке и не объяснила почему.

Она не ответила «пожалуйста». Кивнула — коротко, точно, тем самым кивком, который я сам давал ей, когда она рассказала об отце. Отражение. Мост строится с двух сторон, и на её стороне — такой же камень, такой же кивок, такое же молчание, которое говорит больше, чем слова.

Я встал. Застегнул куртку. Левая — протез — уже работала: пальцы разогнулись, механика — в норме. Посмотрел на свою левую руку, в перчатке, и подумал: перчатка сейчас — не броня. Бинт. Прикрывает то, что болит.

Вышел. Спустился. На крыльце — остановился. Воздух — мокрый, холодный, и в нём — нет бензина. Мусоровоз — уехал, и запах рассеялся, и город пах тем, чем пахнет ноябрьская Москва: дождём, асфальтом и чужим дымом.

Вдох — четыре. Выдох — шесть.

Пошёл к метро. На двести шестнадцатом шаге — мимо детского сада. За забором — мальчик, лет пяти, в жёлтой куртке с капюшоном, с лопаткой, ковырял лужу. Рядом — воспитательница, в синей куртке, с платком, разговаривала по телефону и не смотрела. Мальчик — ковырял лужу и разговаривал с ней, с лужей, что-то объясняя ей на детском языке, в котором каждое слово — открытие, и каждая лужа — океан.

Я остановился. На секунду. Мальчик поднял голову, посмотрел на меня через забор — любопытно, без страха, с тем выражением, которое бывает у детей, когда они видят кого-то, кого ещё не боятся. Потом — вернулся к луже.

Я пошёл дальше. И на триста втором шаге — перестал считать, потому что вместо цифр в голове крутилось одно:

«И что ты рядом.»

Я это не планировал. Не хотел. Не разрешал себе. Оно — вышло, как осколок, который четыре года сидел в мягких тканях и вдруг — сдвинулся, и теперь его не затолкать обратно, и вытащить — больно, и оставить — невозможно.