Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 25 – Анна Грей

Лёха за спиной. Дышит. Не говорит — знает, что нельзя, что звук — вибрация, вибрация — риск, и на моих руках — полтора килограмма пластида и сорок три секунды.

За стеной — женщина. И ребёнок. Не вижу — слышу. Женщина — тихо, монотонно, на языке, которого не знаю. Молится или успокаивает ребёнка, или и то и другое, и голос — ровный, без истерики. От ровности — мороз по позвоночнику, потому что ровный голос — это голос человека, который уже не надеется. Ребёнок — тихий. Даже не плачет. Тихий ребёнок — страшнее, потому что плачущий — живой, а тихий — может быть уже нет.

Провод. Синий. Всегда синий. Двенадцать из четырнадцати — синий. Пинцет фиксирует изоляцию. Кусачки — на провод, два миллиметра от спайки. Точно. Ровно.

Не дрогнуть.

Щелчок. Провод перерезан. Таймер замер. 0:38. Стоит. Не мигает.

Мёртвый.

Тишина. Секунда. Две. Лёха за спиной — длинный выдох, со свистом, как сдувшийся мяч.

И тогда — второй. Детонатор, которого не было в схеме, спрятанный под корпусом, вторичный, как страховка для того, кто обезвредит первый и расслабится.

Я расслабился. На полсекунды. На вдох.

Вспышка. Не свет — жар. Жар такой плотности, что имеет вкус: металлический, горький, как кровь на языке. И звук — не взрыв, а хлопок. Оглушающий, плоский. Потом — тишина. Абсолютная. Хирургическая. Как будто мир выключил звук.

И боль. Не там, где рука. Руки — нет. Боль — везде: плечо, шея, грудь, голова. Без источника, без адреса. Радиосигнал на всех частотах.

И голос Лёхи — откуда-то, издалека, из-под воды: «Ветер! Ветер, ты живой! Смотри на меня! На меня смотри!»

И — ребёнок. За стеной.

Плачет.

Живой.

Вернулся.

Не сразу — слоями, как всплывают со дна: сначала звук (машины, город, воробей на ограде), потом запах (мокрые листья, земля, свой пот — холодный, липкий, вдоль позвоночника), потом — тело. Я сижу. На корточках. У ограды. Правая рука вцепилась в левую — в протез, в перчатку, сквозь перчатку — в силикон, в механику, в то, что не чувствует хвата, потому что нечем.

Пальцы правой руки — белые от напряжения. Протез — полусогнут, скрючен: фантомный спазм, мышцы культи сократились, процессор получил сигнал, который не может интерпретировать, и механические пальцы — замерли в позе, которая не имеет названия, потому что такой позы у живой руки не бывает.

Сколько длилось? Часы на правом запястье — 8:07. Тренировка закончилась в восемь. Семь минут. Семь минут я провёл там, а здесь — сидел на корточках у ограды, и, может, кто-то видел, а может — нет, и от этого «может» хотелось встать и уйти, уйти быстро, не оглядываясь, домой, где стерильно и пусто и нет ни одного запаха.

Мужчина с собакой — на тротуаре, за оградой. Смотрел. Собака — овчарка, тёмная, тянула поводок, а мужчина стоял и смотрел с тем выражением, с которым смотрят на аварию: с тем отвращением, которое не может отвернуться.

— Вам плохо?

— Нет. Нормально.

Встал. Ноги — чужие. Не «ватные» — другое: ноги, которые принадлежат телу, но не подчиняются голове. Как протез — только наоборот: живые, но не слушаются. Постоял. Вдох — четыре счёта. Задержка. Выдох — шесть.

Ещё раз.

Ещё.

Пошёл внутрь. Не к себе — к ней.

Не по расписанию. Не в четверг. Сегодня — понедельник, и у неё сейчас — пациент, наверное, или перерыв, или записи, и я не имею права, и я знал это, и всё равно шёл, потому что тело выбрало маршрут раньше, чем голова успела возразить. Не армейский протокол. Другой. Тот, который появился недавно, который я не писал и не утверждал, и который — работал.