Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 23 – Анна Грей

Мне тоже. Что — тоже? Нужно? Хочется? Получается?

Мне тоже.

Дома — бутерброд (сыр, без масла, потому что масло — ещё одно действие), плед (ванильный, как всегда), диван. Тетрадь осталась в сумке — не доставала. Не потому что нечего — потому что то, что я хотела записать, не помещалось в клеточки рабочего дневника.

Два кактуса на подоконнике — в кабинете, не здесь. Мост строится с двух сторон. «Мне тоже.» И — «что строите?» — «ничего. Разучился.»

Но разве мосты строят только руками? Можно — голосом. Приказом с юмором, одним вращением плеча, тремя остановками метро, которые не нужны, но — проехал.

Я лежала на диване, и плед — ванильный, мягкий — укутывал меня, как кокон, и потолок молчал, и я молчала. Где-то на Филёвской ветке — одна остановка от моей — ехал мужчина с одной рукой и протоколом вместо сердца, который принёс мне кактус и проводил до станции, и которому я — психолог, профессионал, граница — не должна думать о перед сном.

Не должна.

Потому что «следи за границей, Марина» — это Виктор Степанович. И он — прав. Граница существует не для того, чтобы мешать, а для того, чтобы защищать. Не его от меня — меня от того, что я начинаю видеть в нём не пациента.

Не должна.

Уснула — с этим «не должна» на языке, и снилось — ничего. Или — одно вращение плечом, которое Миша повторил за Глебом, и от которого у меня защипало в носу, и от которого — я знала — начинается что-то, что нельзя контролировать.

Как одно вращение. Одно. Плечом.

С которого начинается — движение.

Утро. Шесть ноль три. Парк.

Темно, мокро, под ногами — каша из листьев и воды, от которой кроссовки хлюпают на каждом шагу, и звук этот — мерный, ритмичный — укладывается в счёт: раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре. Десять километров, как каждое утро, по маршруту, вбитому в тело за четыре года: от подъезда — направо, через двор, мимо детской площадки с покосившимися качелями, через калитку в парк, по аллее до пруда, вокруг пруда, обратно.

Контроль. Ритм. Структура. Тело работает — голова молчит. Так должно быть.

Пруд — чёрный, неподвижный, с жёлтыми листьями на поверхности, и от воды тянет холодом и чем-то железистым, как из-под крана в госпитале. На дальнем берегу — рыбак, старик в ватнике, с удочкой и термосом, и я подумал: что он здесь ловит в ноябре? Потом подумал: не рыбу. Тишину. Сидит, смотрит на поплавок, и поплавок — не двигается, и вода — не двигается, и утро — не двигается, и всё это — покой, которого нет в квартире, потому что квартира — замкнутая, а берег пруда — открытый, и открытое пространство — безопаснее закрытого.

Для сапёра — безопаснее. Для рыбака — наверное, тоже. Просто по другой причине.

После пробежки — душ, чай (зелёный, четыре минуты, восемьдесят пять градусов), овсянка. Потом — центр.

Тренировка. Семь утра, двор, разминка. Серёга — двадцать отжиманий, колено — лучше, бинт сменил на эластичную ленту. Паша — три круга бегом, мрачный, молчаливый, но бежит ровно, без остановок, и это — прогресс: месяц назад останавливался каждые двести метров, дышал ртом, и лицо — серое, как асфальт.

Лёха — верхний пресс и руки, гантели двадцать килограммов, и каждый подъём — с рыком, как у медведя, которого разбудили в январе.

— Ветер, я чувствую, как мои бицепсы становятся оружием массового поражения.