Книга (не) убежать от него, страница 64 – Агата Ковальская, Ника Стефан

Он писал без оправданий, но с болью. Что ввязался в игры не по себе, что хотел обеспечить нашу жизнь, сорвать куш и исчезнуть. Что деньги Волка были не чистыми, что он, отец, решил их “перенаправить”. Но всё пошло не так. Волк заподозрил. Началось давление.

“Я пытался играть в свою игру, но игроком был никудышным. Главной своей ошибкой считаю, что втянул в это Демида. Хороший парень. Жесткий, но с сердцем. Он был в отчаянном положении, а я воспользовался этим, предложив ему работу — найти “пропажу”. Надеялся, что он сможет меня прикрыть, запутать следы. Прости меня и за него… В нём есть честь. Найди его, если сможешь, и передай слова прощения от старого подлеца…»

Слезы текли по моим щекам беззвучно, капая на бумагу. Он все понимал. Он знал. Он сожалел.

Письмо было тёплым и разбивающим сердце. Он вспоминал маму, вспоминал мои первые шаги, говорил, что образ моего детства был единственным светом в его последние годы. Что слово “Вера” он выбрал не случайно — это был его крик в пустоту, его попытка оставить мне не только деньги, но и напоминание о самом важном. О том, что без веры — в себя, в добро, в любовь — всё теряет смысл.

А потом он перешёл к самому главному. Деньги в ячейке — лишь малая часть. Тот самый “первоначальный капитал” Волка. Отец не смог им воспользоваться, но и вернуть не мог. Они были здесь, как доказательство, как козырь на случай, если все раскроется.

“Но для тебя, дочка, я приготовил другое. То, что они не найдут никогда. То, что чистое. Твоё”.

Я открыла коричневый пластиковый пакет. Внутри лежала ключ-карта без опознавательных знаков, только с выбитым номером, и листок с координатами: названием банка в Цюрихе, именем управляющего и длинным номером счёта. И суммами, от которых у меня перехватило дыхание. Это были не пачки в ячейке. Это было состояние.

И последняя строчка письма: “Это от мамы. И от меня. Лети, птичка. Теперь ты можешь. И помни — Вера — это ты. Ты — моя вера. Прости”.

Я сложила письмо, прижала ладони к лицу. Рыдания подступали комом к горлу — от горя, от облегчения, от любви и от бесконечной тоски. Он помнил. Он думал обо мне. Он запутал всё в клубок, из которого едва выбрались живыми, но в самом центре этого клубка оставил для меня правду и свободу.

Марта молчала, давая мне выплакаться. Когда спазмы стихли, и я сидела, уставшая и пустая, глядя в промозглое питерское окно, она наконец заговорила, и её голос прозвучал неожиданно тихо, без привычной стальной уверенности.

— Мой брат, Стас… он вытащил меня из петли, когда я уже не хотела жить. — Она говорила медленно, как будто ковыряя старую, плохо зажившую рану. — Это была не романтическая история. Это была боль, которая всегда будет со мной… сколько бы времени не прошло. — она помолчала пару секунд и продолжила, — Ты помнишь, ту фотографию, которая висела в моей квартире? Там мы втроем… — я кивнула, — Мой муж… сын… мы ехали после отпуска… мы были такие счастливые. Кирюшка, сын… — Марта сглотнула и ее голос дрогнул, — Спал на заднем сидении. Он так и не проснулся… фура… водитель был пьян. Он тоже погиб на месте, как и… а я выжила… я тогда потеряла все… жизнь, надежду, любовь… это больше, чем деньги, Лина, поверь мне. У меня забрали веру. Всю. Я была как ты сейчас, только без письма. Без ключа. Совершенно пустая.