Книга Грецкий орешек, страница 150 – Ната Вади

— Теперь моя очередь, — шепчу я, ожидая протеста, но девушка не спорит, закусывает губу, откидываясь назад, опираясь на руки.

Раздвигаю её ноги шире, и вновь опускаюсь между ними на колени. Веду языком по внутренней стороне бедра, и она вздрагивает. Ощущаю запах её возбуждения — тёплый, сладкий, ни с чем не сравнимый — и он сводит меня с ума. Играю языком с её складочками, медленно, дразняще, и она выгибается, вцепляясь пальцами в край стола. Ее бёдра начинают двигаться мне навстречу. Грубо всасываю клитор, а в ответ на это действие — бессвязный шепот. Блин, кажется она просто повторяет мое имя раз за разом, как мантру. Окончательно теряя связь с реальностью, проникаю языком внутрь, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, как её тело подрагивает от напряжения. Её пальцы давно в моих волосах, она притягивает мою голову ближе, и я знаю, что птичка уже на грани.

Да, да, ещё немного, детка, совсем чуть-чуть тебя помучаю, послушаю твои сладкие стоны.

Только вот все резко меняется.

Потому что через секунду она начинает плакать. Сначала тихо и сдавленно, потом громче — слёзы катятся по её щекам, она прикрывает лицо руками, а её плечи вздрагивают. Она шепчет, что ей стыдно, что она не должна чувствовать себя так хорошо, что это неправильно. Придимаю её к себе, глажу по спине, целую в макушку и молчу.

Я просто держу её объятиях.

* * *

Просыпаюсь с диким стояком у себя в квартире в Новосибе. На часах почти четыре утра, но какое там досыпание может быть после такого сна... Хотя фактически это не прям сон, а воспоминание недельной давности. Да, такое произошло в реале, а не только в моём воспалённом мозгу. Но хорошо, конечно же, нам было только в моменте. Потому что потом моя девочка, как уже стало очевидно, расплакалась до истерики. Прикиньте: я ублажал любимую девушку, будущую жену, она почти кончила, а потом разрыдалась.

И далеко не от счастья, блять.

Призналась мне позже, что испытывает жесточайшее чувство вины за то, что может продолжать жить, вот близостью даже наслаждаться, а Ирина мертва. Будто бы птичка могла как-то повлиять на обстоятельства ещё до того, как Адовский сделал пострадавшую девушку своей второй женой.

Охренел я тогда знатно, конечно. Начал разубеждать Наташку, приводить её в чувство, потому что, блять, это всё полное сумасшествие. Она сидела на полу, обхватив колени, и плакала так, будто мир рушится. А я был рядом и не знал, что делать. Как помочь.

— Ты думаешь, я не знаю, Мир? — горько сказала тогда она. — Прекрасно понимаю, что вина, в которой я погрязла, ненормальна. И я общаюсь по этому поводу с психотерапевтом. И не то чтобы тщетно, но всё равно бывает жестко кроет. Вот как сейчас.

На самом деле, я в свой второй приезд в Сочи мчал туда на всех парах. Потому что до этого птичка как будто понемногу начала приходить в себя — активнее со всеми взаимодействовала, чувствовала себя лучше, звонила мне чаще сама. Ну наконец-то, подумал тогда я. Да что уж там — мы всеми близкими радовались! Всё потихонечку налаживается. Ментально, я имею в виду.

Даже не послушал психолога, к которому начал ходить сам. Он тогда попытался спустить меня с небес на землю, сказал, что, возможно, с учётом состояния моей невесты, у неё могла начаться кратковременная мания — приподнятое состояние. Типа такое бывает. Мне такая версия вообще не нравилась. А уж когда Наташка сама меня поцеловала, доказывая на деле, как сильно нуждается во мне, я нахер забыл любые предостережения.