Книга Неверные. Долгий путь к любви, страница 76 – Татьяна Никольская

Она первая нарушает тишину, её голос хриплый, довольный.

— Ну что, гроссмейстер, — шепчет она мне в грудь. — Просчитал этот ход?

— Это был не ход, — отвечаю я, целуя её в макушку, вбирая её запах. — Это была капитуляция. Моя. Полная и безоговорочная.

Она тихо смеётся, и её тело вибрирует рядом с моим.

— Взаимная.

Мы лежим, и за стеной воет ветер, а здесь, под этой крышей, тихо и тепло. Я чувствую, как её дыхание выравнивается, как тело тяжелеет во сне. Я не сплю. Я лежу и слушаю, как она дышит. И понимаю, что всё, что было до этого — все битвы, победы, поражения — было лишь подготовкой к этому моменту. К этой тишине. К этому телу рядом.

Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, как мы будем совмещать это с офисом, со сплетнями, с нашим прошлым. И сейчас мне всё равно. Потому что сейчас есть только она. Её кожа под моей ладонью. Её дыхание у меня на шее. И чувство такого глубочайшего, такого невероятного покоя, которого я не знал никогда. Покоя, который сильнее любой страсти. Потому что это — конец поискам.

Люся

Утро приходит мягко, разливаясь серым светом по стенам из грубых брёвен. Я просыпаюсь от того, что его рука лежит у меня на талии, тяжёлая и тёплая. Его дыхание ровное, спокойное. Я не двигаюсь, боясь спугнуть этот момент.

Потом открываю глаза и вижу его профиль на подушке рядом. Сон стёр с его лица все привычные резкие линии — напряжение вокруг рта, морщину между бровей. Он выглядит моложе. Проще. И от этого сжимается что-то внутри — острое, почти болезненное признание: вот он. Настоящий. Без пиджака, без титула, без всех этих стен.

Он просыпается, чувствуя мой взгляд. Его глаза открываются, находят мои. В них нет ни растерянности, ни привычной мгновенной оценки. Только спокойное, глубинное узнавание. Он не спрашивает «как спалось». Он просто притягивает меня ближе, и его губы находят мой лоб. Этот простой, не требующий слов жест говорит больше, чем все вчерашние страстные поцелуи.

Мы готовим завтрак вместе, на маленькой кухне, сталкиваясь локтями. Он умудряется поджечь тост, я проливаю молоко. Мы смеёмся. Смех звучит в тихом доме странно и непривычно. Он показывает, где лежит масло, где стоит самый крепкий кофе. Он знает этот дом. Это его место. И сейчас он делится им со мной.

После завтрака мы идём гулять. Лес за калиткой мокрый, тихий, засыпанный жёлтой хвоей. Мы идем по тропинке молча. Иногда он протягивает руку, чтобы помочь переступить через упавшее дерево. Иногда я останавливаюсь, чтобы рассмотреть узор на коре, и он останавливается рядом, не торопя.

Потом он выводит меня к озеру. Вода серая, неподвижная, как ртуть. У скрипучего деревянного причала привязана старая, облупившаяся зелёная лодка.

— Моя старая мечта — починить её, — говорит он, и в его голосе слышится лёгкая ирония, направленная на самого себя. — Лет десять уже стоит.

— А что ей нужно? — спрашиваю я.

— Всё, — он усмехается. — Днище, вёсла, совесть, чтобы заняться этим.

Мы спускаемся. Он находит в сарае ржавый ящик с инструментами. Мы садимся на холодные доски причала и начинаем ковыряться. У нас ничего не получается. Гаечный ключ не подходит, отвёртка прокручивается в разболтанных шурупах. Мы пачкаем руки в старой ржавчине и машинном масле.

Я снимаю куртку, закатываю рукава и с азартом начинаю скрести шпателем облупившуюся краску. Я чувствую его взгляд на себе. Поднимаю глаза. Он смотрит не на лодку. На меня. На мои руки, на мой сосредоточенный вид. В его взгляде я вижу какое-то… глубокое, тёплое восхищение. Как будто он видит меня впервые.