Книга Крепкий орешек, страница 64 – Ольга Дашкова

Но когда со стороны бани раздался громкий крик, Ада вздрогнула.

— Помогите! Помогите!

— Все, Барбара, мне пора.

— Но… но как же ты ничего…

Ада отключилась, кинулась к бане, даже не обулась, ворвалась в комнату отдыха, подбежала к лежащему у входа в мойку голому мужчине. Сердце моментально ухнуло вниз, руки похолодели, от страха и волнения стало трудно дышать.

— Гена? Гена, что с тобой? Гена, тебе плохо?

Начала тормошить мужчину, но он не приходил в сознание. Надо было бежать, звать на помощь, может, что серьезное, инфаркт или инсульт. Но ничего лучше не придумала, как начать делать искусственное дыхание, которое Ада в жизни никому не делала.

А когда через пару секунд поняла, что Гена ее целует и прижимает к себе, отстранилась, испуганно моргая.

— Ты… ты… ты скотина, Орехов! Я так напугалась, я сейчас сама упаду в обморок!

— Если будешь падать, то на меня.

— Идиот!

— Но ты побежала спасать этого идиота.

— Ну тебя, – Ада хотела встать, но ей не дали.

— Никуда ты не пойдешь. Никто тебя не отпускает.

Дальше Галич уже никто ни о чем не спрашивал, хочет она уйти или нет. Гена начал целовать, нагло задирать футболку, мять грудь, по-прежнему лежа на полу, подминая под себя Аделину, ломая легкое сопротивление, но даже сопротивляться не было сил.

— Сядешь на меня сверху? Стоит весь вечер, как только увидел тебя в том халатике и калошах.

— Дурак.

Прием соблазнения и совращения был примитивным, но Гене ничего не оставалось, как воспользоваться им. Спать один он и не думал, но не силой же брать эту строптивую курочку? Пришлось пойти на обман.

— Снимай уже эти штаны, да и трусики… Вот же дьявол… Какая ты влажненькая, иди ко мне, иди, я попробую твоей сладости.

После испробованных сладостей перешли к основному блюду.

Орехов, как и обещал, досконально продегустировал все прелести Канарейкиной. Во время чего Аделина не знала, куда себя деть, за что зацепиться и как не кричать, срывая голос. Потому что Гена был в этом деле виртуозом, вытворял чудеса, заставлял плакать от счастья.

Стоило дожить до сорока лет, чтобы наконец понять, как может мужчина удовлетворять женщину. Как надо это делать. Он делал это прекрасно, с максимальной отдачей, смакуя, получая при этом свое удовольствие. Ему нравилось это делать, а анализировать свои новые вкусы и предпочтения не было ни времени, ни желания.

Но Орехов дурел от чувства, когда женщина плавилась в его руках, на его языке и пальцах, от прикосновений и ласк. Ему нравилось, как она кричит, постанывает, даже скулит, ведет бедрами, сама трется клитором, половыми губами о его язык.

— Господи… нет… нет… Гена, не могу больше, нет… да-а-а-а…

Аделина кончала, сидя на лице мужчины, сжимала свою грудь, оттягивая чувствительные соски, вела бедрами, царапая кожу щетиной. А ведь стоило обидеться, что не помог уехать в город, она ведь и так предложила спать отдельно, но опять сдалась под настойчивыми ласками и поцелуями, под сокрушительным напором наглого мужика.

— Иди ко мне, да, вот так… Вот, попробуй… попробуй себя на вкус. Ты пробовала когда-нибудь себя?

Орехов поднимается, прижимает Аду к себе, жадно кусает губы, сосет их, проникает языком, практически насилуя рот. По рецепторам бьет вкус собственного удовольствия, оргазм еще не отпустил, внутренние мышцы сокращаются, а Галич чувствует, что начинает снова течь от возбуждения.