Онлайн книга «Волк в ее голове»
|
На вокзале маму Дианы видели в 20:03. А в районе девяти я подходил к их дому. У Вероники Игоревны не было сумки, не было денег на билет, и уехать она могла лишь с четвёртого, проклятого для неё, пути. 29 марта 2018-го. Нечётный день. Девять вечера. В прихожей было темно, и дверь оставили открытой. Я щелкаю переключателем — гашу свет, чтобы лучше сосредоточиться, — и зажмуриваюсь. В прихожей было темно, как сейчас над моим сиденьем. Дверь дома Фролковых оставили открытой. Сквозь веки проникает жёлтое сияние, и я поворачиваюсь к окну. По соседним путям несётся железная махина: обдаёт светом, лязгает, громыхает, прыгает по рельсам. Окна призрачно горят в ночи, и за каждым мелькают кусочки путевых жизней: мужчина нюхает подмышки; ребёнок расплющил нос о стекло; отец Николай улыбается мертвенно-бледным лицом; парень снимает с девушки пастельно-сиреневый лифчик и выключает свет. Свет. Ещё не до конца понимая, что делаю, я тоже щелкаю выключателем над собой. Глаза режет, но грудь распирает от нервного предвкушения. Я щелкаю выключателем второй раз и погружаю сиденье в темноту. Третий «щёлк» — свет. Четвёртый «щёлк» — темнота. Щёлк — свет. Щёлк — темнота. Щёлк, блин. Если Вероника Игоревна приходила домой, она вырубала свет в прихожей. Если приходила Диана, она заклеивала выключатель, и свет горел. Так случалось почти каждый день после возврата Вероники Игоревны из общины. Когда я приблизился 29-го к их дому, там было темно. И если забить на бытовые причины — лампочка там перегорела или отрубили электричество, — то мама Дианы не уехала с железнодорожного вокзала, а незадолго до меня пришла к себе домой. * * * С моря наползает туман, и низ Приморского шоссе тает в дымчато-белой мути. Утро выдаётся серое, пасмурное; всё вокруг окрашивается в один тон, и взгляду не за что уцепиться. Уши заложило. Я будто плыву в жуткой пустоте — серым призраком, рваным облаком; из тумана в туман. Я так далеко уехал на рельсовом автобусе и столько шёл оттуда, что передумал ВСЁ. Не осталось ни мыслей, ни сил, и в какой-то момент я тупо лёг на упавшее дерево. Проснулся минут через пять с затёкшей спиной, дикой болью в горле и с холодом в костях — как замерзаешь только в сорокаградусный мороз, — еле поднялся и побрёл дальше. С тех пор тело согрелось, устало, перестало чувствовать усталость и устало опять. Оно занемело от ходьбы, тревоги и мыслей и вошло в транс, где, подобно эху в пустой зале, повторяется один и тот же вопрос. КАК ВЕРОНИКА ИГОРЕВНА ОТКРЫЛА ДВЕРЬ? Её связка у меня. Другая у Дианы. КАК ОТКРЫТЬ ДВЕРЬ??? Вероника Игоревна без сумки, без ключей. Диана спала, и Вероника Игоревна звонила дочери, чтобы та открыла. А Диана отключила телефон. А за Вероникой Игоревной шёл её преследователь. Шёл годами. Из города в город. Убил мать, сестру и брата. Убил мужа. Настиг в «Трубах»? Зачем ещё Веронике Игоревне бежать оттуда? Туман рассеивается, открывает взору округу: ржавеет остановка, темнеет ельник, за которым прячется дом Фролковых. Я ускоряю шаг. В проталине туч мелькает солнце, тусклое, печальное, усталое. Ему будто не хватает сил сорвать с себя коросту облаков, и они наползают снова, и жёлтый шар мутнеет, стекленеет как глаз мертвеца. Я подхожу к остановке и бухаюсь на обледенелую скамейку, облагороженную мужскими причиндалами, нечитаемыми граффити и названиями групп. |