Онлайн книга «Волк в ее голове»
|
Снежинки приятно холодят лицо, я умываюсь ими и различаю, что человек на Приморском шоссе поднимается ко мне. Волосы у него кислотно-зелёные, в руках покачивается что-то синее, крупное. Канистра? Валентин? Живот скручивает, сердце ухает куда-то вниз. Я поворачиваюсь и с головой ныряю в чащу. Иду, как, возможно, шла бы Вероника Игоревна: трескучим молодняком; оврагом с чёрной водой. Воздух очищается, теплеет. Под ногами хрустит и проминается дёрн — смесь из снега, хвои, листьев, веток и ягеля. Почему меня так пугает Валентин? Дыхание сбивается, мысли путаются, в руке что-то мешается, и на одном из сотен ничем не примечательных шажков, в которых главное — удержать равновесие на снежно-древесном болоте, — я понимаю, что опять, как в рельсовом автобусе, складывал оригами-журавля. Что с ним не так? Я пытаюсь сосредоточиться, и сквозь марево усталости и страха проступает фотография мёртвой девушки без лица. Такого же журавля Мухлади нашёл в её вещах. Ноги спотыкаются, я чудом не падаю. Рядом с ней валялся пистолет. В сумке Вероники Игоревны лежала коробка от патронов. Мама Дианы всегда выглядела моложе своих лет, а судмедэксперта тогда на месте не оказалось, что-то такое Мухлади говорил. Погибшая давно уже не «девушка»… Погибшая была рыжей. С чёрным вытекшим глазом и родинками в виде созвездия, которые у детей и родителей бывают на одном месте. С шрамом от аппендицита, с оригами-журавликом, с пакетом «Поморских аптек» и открыткой моста, похожего на Сажинский мост из книги Марины — на мост, где в 17 лет фотографировали Веронику Игоревну, тогда ещё Тамару. К горлу поднимается животный ужас. Ставит на паузу сердце, перехватывает дыхание и с силой швыряет меня прочь. Однажды — лет в семь — я болел гриппом и на отметке градусника в 39 и 9 словил шизу. Это было неприятное, гадкое ощущение на стыке разных чувств и образов: как если бы совместили боль от затупленных швейных иголок и распухание большого пальца ноги, которое распирало бы не одну ногу, а всё тело. Сейчас эта смесь мелькает в моем воспалённом мозгу снова — при виде журавля в руках. За ним кошмаром, мороком возникает лицо «давно-не-девушки» с фотографии Мухлади. Не лицо, а месиво. Раздавленный арбуз. Я выбираюсь на опушку и по инерции прохожу ещё несколько шагов. Отшвыриваю оригами и дёргаю рукой, будто стряхиваю невидимую слизь — нервный, повторяющийся жест. Божечки… В груди спирает, и что-то поднимается к горлу, клокочет. Я нагибаюсь и выпрямляюсь снова. Не могу найти позы, в которой переждал бы и успокоился, как ищешь такую позу при дикой боли. Сквозь колючую пелену снега чернеет дом Дианы — гнилым зубом, очагом некротического воспаления, — и на ветке дерева перед ним качается шина. Будто повешенный в петле. Я оглядываюсь на ельник — Валентина не видно, только дрожат тени и сыпет снег — и деревянно, как мертвец на пружинах, направляюсь к дому. Ботинки вдавливают позёмку в мёрзлую землю, ветер жжёт кожу. Последние пятна жёлто-серой травы затягивает белым. Холод пробирается под одежду, и молнией пробивает нутряной озноб. Все эти брошенные дома, эти меловые скелеты берёз и беспорядочный шум ветра, студёного, с солью, льдинками, с чем-то жутким и незримым — несметным войском, ордой мёртвых зима настигает меня и наваливается на плечи. |