Книга Волк в ее голове, страница 184 – Андрей Терехов

Валентин приближается к больничной ограде, достаёт пиво… убирает, поморщившись, и рассматривает балкон дома напротив.

— Не хотел бы я здесь жить.

Мне хочется ответить что-то правильное, поддержать — хоть как-то, хоть немножко, — но щупальца страха, животного, потустороннего страха, продирают меня насквозь, парализуют и мешают подобрать слова.

Конечно, я могу сказать, что дедушка Валентина скрывал правду о Веронике Игоревне и знал куда больше, нежели любой из нас.

Или я могу сказать — сюрпри-и-из! — Диана избила отца Николая, и поэтому мы здесь.

Или я могу сказать, что «Свердловск» никуда не привёл, ибо ни «Гугл», ни «Яндекс» слыхом не слыхивали о Стежкиной Валерии Михайловне.

Как вообще найти человека, который жил в малоизвестном городе до эпохи интернета? Церковные книги? Архивы?

Я же ни черта в этом не понимаю. Слишком поздно родился, слишком… всё слишком поздно.

Да, я разместил в «Почтампъ»-группе Первоуральска объявление о Стежкиной Валерии Михайловны из Паучьего тупика, 4, но ответа можно ждать вечность.

Блин, хорошая выйдет эпитафия: «В ожидании вечности».

— Заходите, — приглашает женщина.

Будто приговор.

Будто лезвие гильотины взвизгивает над шеей, и тело пробивает последняя мелкая дрожь.

Валентин кладёт руку на решётку ограды, как бы ищет опоры, затем поворачивается и, сгорбившись, направляется внутрь морга.

Вдох-выдох.

Вдох-выдох.

Я разлепляю пересохшие губы и за Валентином прохожу в зал. Утыкаюсь взглядом в стену.

На краю зрения вытянулось зловещее пятно — наверное, гроб, уже раскрытый, застыл на постаменте.

Я не буду туда смотреть, и всё.

Я не буду.

Я не обязан, никому и ничем.

Валентин громко шаркает — оглушительно громко, — и я машинально оглядываюсь: в нише горит свеча, и отражение пламени дрожит на распятии. Плачет икона Николая Угодника.

Мой взгляд опускается: белеет простыня с чернью церковнославянской вязи, вырисовывается силуэт.

Кто это?

С ужасом, с неприятным колючим удивлением я смотрю на тело в гробу и не узнаю.

Другой человек. Волос у него почти нет, бороды нет, заострился нос. Брови приглажены. На восковом лице без ран и синяков застыла неестественная, натянутая улыбка, которой у отца Николая никогда не было.

Мы ошиблись временем? Или ошиблись сотрудники морга, вынеся чужое тело?

Нелепая, страшная шутка.

Валентин наклоняется над гробом, пальцами с зелёными ногтями стискивает простыню, медленно поворачивается и смотрит на колени покойника. Ощупывает.

Не зная, что делать, не понимая, что происходит, я боюсь шевельнуться, боюсь дышать. Искусственная улыбка мертвеца будто вырастает передо мной и надо мной и затмевает свет, и всё поглощает собой, забирает в себя.

Валентин снимает с шеи крестик и кладёт в ладонь трупу, гладит его по голове. ЗАЧЕМ?!

Я поднимаю руку, чтобы остановить Валентина, чтобы объяснить: нас обманули, тело чужое.

Только волосок на правой брови мертвеца торчит вбок — как прежде торчал у отца Николая; только на левом боку переносицы рдеет вмятина — след от частого ношения очков.

— П-подождём на улице? — вырывается у меня.

Валентин пусто смотрит в ответ и кивает.

На негнущихся ногах я выхожу за ним наружу, в солнце, в кусачий воздух, которого отчаянно не хватает.

Это отец Николай?

То, что отшелушивается за ненадобностью. Оболочка. Обложка. Скафандр для души.