Книга Волк в ее голове, страница 172 – Андрей Терехов

— Валь. Я ни хрена не понимаю.

Валентин стонет от моей тупости.

— Врач спрашивает: «Что б-болит?». Он: «Неважно». С-следователь спрашивает: «Хто бил?». Он: «Н-неважно». Нн-у это же по-христиански. Дед всегда поступает по… хр-рстиански.

Постепенно меня отпускает: с отцом Николаем всё нормально. Всё образуется, надо только подождать.

Диана свешивает одну ногу с подоконника и хриплым, влажным после пива голосом спрашивает:

— Он не сказал, кто напал?

— Кк-как вы надоели. — Валентин долгим глотком осушает бутылку и аккуратно, едва не падая, ставит на пол. — В м-могилу сойдёт — не скажт…

Голос Валентина обрывается, звучит телефонная трель. Он лезет в карман за сотовым, достаёт, роняет. Пытается поднять. Диана на его возню внимания не обращает: поднесла пиво ко рту, но не пьёт — в задумчивости кусает губу, в задумчивости разглядывает тени у себя под ногами.

— М-м… — мычу я.

Несколько неудачных попыток спустя Валентин машет на сотовый — мол, фиг с тобой, лежи. Рука его тянется к новой бутылке, открывает и вновь протягивает мне. Мобильник замолкает.

— Сказал же, пас, — говорю я с досадой.

— Не напиваться прошу.

— Валь. Если понадобится кислородное голодание, я надену на голову мешок.

— Он ссыт, — замечает Диана, не поднимая головы. — Что один из ста двадцати тысяч процессоров в его черепушке отключится.

Валентин хрюкает, и до меня запоздало доходит: Диана имеет в виду не его. Меня.

Она шутит, он смеётся.

Блеск.

Я шепчу: «Да идите в пень!», хватаю ледяную бутылку и подношу к губам. Вблизи горлышко выглядит бездонной чёрной дырой. Туннелем в ленту Мебиуса, в замкнутый круг наподобие гоночной трассы, из которой нет выхода.

Нос щекочет запах дрожжей и трав, пальцы немеют от холодного стекла.

Я могу не пить.

По фигу на мнение Валентина и Дианы.

Они вообще на меня не смотрят — каждый погрузился в свои мысли, как в тёмное гнилое болото, и не спешит оттуда вылезать.

Да и если смотрят — что с того?

Я разглядываю золотисто-синюю бутылку на просвет. Солод, хмель, дрожжи… спирт. Этанол. C₂H₅OH. Температура кипения: градусов 70 по Цельсию. Температура плавления: минус 100 с чем-то. В норме летучая, горючая, прозрачная, бесцветная жидкость. Получается в результате спиртового брожения или гидратации этилена. Попадая в организм, убивает нервные клетки и вызывает привыкание. А ещё превращается в ацетальдегид, в яд, разрушающий ДНК, вызывающий мутации. А ещё…

Я стискиваю зубы, и навязчивый лектор отключается. Ничего не произойдёт от одного глотка. Наверное, желудок стянет от холода, и на языке останется привкус дрожжей, но голова никуда не уедет. Я не усну, не зазвучат фанфары, не выстрелят пушки. Промолчат и Валентин, и Диана.

Им всё равно.

По фигу.

По барабану.

Разве что пара моих нервных, очень нервных клеточек наконец заткнутся.

Я взбалтываю бутылку, зажмуриваюсь и заливаю немного «Боброффа» в себя.

* * *

Город заливает зеленовато-голубой зыбкий полусвет. Гололёд. Холод. От пива меня укачивает, и я бреду в полузабытьи, путаю улицы, мосты, дома. Они вторят моим чувствам: парят по отдельности друг от друга, бледные и воздушные, будто тают в изумрудном дыму северного сияния.

— … — бормочет кто-то сбоку.

В мой разум проникает стук шагов по инистому асфальту. Стенает пожарная машина; проплывают мглистые тени прохожих, и оранжевым кляксами горят в прибое фонари. Море гудит, вздыхает, брызгается; тянет морозом и солью.