Книга Волк в ее голове, страница 169 – Андрей Терехов

Ничего не напоминает?

Всё ещё думаешь, что я не твоя дочь? Что я потаскуха? Предательница? Сатанинское отродье? О, как бы мне хотелось вырезать эти слова у тебя на лице. Как бы мне хотелось… (окончание предложения зачёркнуто).

Скажи, ты в самом деле верила в них? Или несла всё подряд, что приходило в твою пустую голову?

Увы, твоя я дочь, точно твоя. С каждым днём всё отчётливее вижу это в зеркале. И она — моя. Раздражает, отвлекает, требует внимания, заботы, ласки. Так знакомо, да? Ноет, просит, закатывает сцены. А я видеть её не могу, с самого рождения.

Смотрю на неё, а вижу его.

Поразительно, насколько я любила его, когда бежала от тебя, и как ненавижу теперь.

Наверное, это твоё проклятье… (окончание предложения зачёркнуто) О, наверное, надо иметь много ненависти, чтобы она исказила саму реальность, чтобы превратила мою жизнь в тот кошмар, вне которого я и не представляю себя. Иногда я верю в твои слова. В то, что твоё проклятие меня настигнет. Оно и так годами следует за мной по пятам. Из города в город. Из года в год. Я не понимаю и не…(окончание абзаца зачёркнуто).

Оно. Я так его называю про себя. Умом понимаю, что это должен быть обычный человек, а ощущаю его как что-то… (слова зачёркнуты). Оно — лучше не скажешь.

Всю жизнь я спешила сделать хоть что-то, пока оно до меня не доберётся, чтобы ты пожалела обо всем. Чтобы поняла, чтобы… (несколько слов зачёркнуто), но каждый раз я вынуждена сбегать, бросать впопыхах свою жизнь.

Я не знаю, зачем тебе пишу всё это. Наверное, слишком устала быть Богом. Будто жую серую бумагу день за днём. Или понимаю, что в этот раз мне не сбежать. Чувствую себя запертой в клетке. Тут дочь, которую не люблю, там гимназия, которую презираю. А вот ещё банк, коллекторы. Все они шумят, прыгают без остановки. Особенно дочь. Она просит любви, как банковские коллекторы просят денег, как … (несколько предложений зачёркнуты так сильно, что прорвана бумага).

Они все ещё пожалеют. Моя душа смертельно отравлена тобой и отравит их. Рано или поздно моя душа отравит всех, если её не отпустят на волю. Это моя последняя месть. Тебе. Им. Всем.

Я с трудом отворачиваюсь от письма. Лицо Дианы сковало нечеловеческое напряжение: на скулах выступили желваки, взбухла жилка у виска, чёрные глаза расширились. Кажется, у неё воспалился зубной нерв, и, если она сомкнёт челюсти, тело парализует от боли.

— Ну, теперь хотя бы понимаем, зачем ДНК-тест, — не к месту шучу я.

Диана резко втягивает носом воздух и поворачивается ко мне. Она будто хочет что-то сказать, но передумывает: поводит челюстью, достаёт сигареты. Руки её дрожат.

— Не надо курить, — говорю я, но Диана лишь хохочет:

— Вот тупая пизда.

— Че? Пять рублей. Диана!

— Нет, я всё понимаю: тяжёлое детство, игрушки, прибитые к полу… — Она трясёт письмом. — Блядь, ну не так же?!

Диковатое веселье пляшет на её лице, и я хочу приобнять, пожалеть Диану, но не успеваю. В одно мгновение происходят три вещи: визжит дверной звонок, Диана сминает конверт и идёт в мою комнату, а я протягиваю руку в пустоту.

Едва не подскочив, я оглядываюсь на дверь. Вот открою её, а там окажется Диана, и она пойдёт читать статью, есть мои пирожки и вскрывать письмо, а потом бросится в комнату и опять позвонит в дверь. И это прокрутится снова и снова, как песня на бесконечном повторе.