Книга Волк в ее голове, страница 173 – Андрей Терехов

Я с трудом вырываюсь из цемента мыслей, оглядываюсь: Валентин упал и неудачно пытается подняться. Знаете, как те жуки, которые не способны перевернуться со спины на брюшко.

— Да че ж ты не стоишь? — ворчу я и ставлю его на ноги. Отряхиваю. Куртку Валентин носит рыжую, как морковка, немецкую и при трении поверхностей даёт под шестьдесят децибел. Я накидываю ему на голову капюшон и поворачиваю в сторону «Салюта».

Подталкиваю.

Мы проходим до мостика над ручьём, перебегаем на другой берег по ржавым, просевшим трубам. Панельки сменяют деревенские дома, лают бешеные собаки из-за заборов. Валентин будто трезвеет и замерзает. Зубы его отбивают что-то испанское, на манер кастаньет; у часовни Татианы Мученицы он снимает шапку и долго крестится, долго молится. Наконец выдаёт:

— Он з-знает.

— Ты про че?

— Дед. Этого н-нелюдя.

«Знает», — молнией сверкает в животе.

Я киваю на дорогу:

— Пойдём, Валь. Холодно.

— Он его знает!

— Давай ты сначала выспишься.

Валентин, покачиваясь, смотрит на меня, потом шагает прочь. Мы продолжаем наше паломничество по ночному Северо-Стрелецку, и Валентин останавливается у каждой встречной церкви и часовни, у каждой молится, крестится, шепчет под нос.

В общем, можно понять, почему Диана не пошла с нами.

Минут через десять впереди набухает холм в вековых соснах, а на его вершине разрастается здание отеля «Салют», цилиндрическое, похожее на ложку-веретено для бетонного мёда. Оно будто полыхает зелёным пламенем с фиолетовым отливом — так низко плывёт над крышей северное сияние. Вывеска «С А Л Ю Т» блестит в этом чужеродном свете, хотя вместо гостиницы внутри давно сделали общежитие для работников заводов. Половина нашей гимназии обитает здесь, и эта половина шутит, что снимает номера в пятизвёздочном отеле.

Я задираю голову и отсчитываю восьмой этаж.

Там живёт Валентин в городской квартире деда.

Там же, дверь в дверь, живёт Олеся.

Валентин словно понимает мою мысль и останавливается, икает.

— Не хочу. И-ик!

— Че?

— Не хочу т-туда.

— Валь… — Я пытаюсь придумать вразумительную причину для него идти домой, в пустую квартиру, и не могу. — Ос… оставайся у меня.

Уже к концу фразы становится понятно, как глупо звучит предложение.

Что-то вроде «Оставайся третьим лишним: со мной и Дианой».

Или «Оставайся пятым колесом, Валь».

Или «Оставайся собаке пятой ногой?»

Наверное, понимает это и Валентин — он хнычет, как ребёнок: «Не хочу-у!»

Я прикрываю глаза, стискиваю челюсти и несколько секунд борюсь с усталостью, холодом и раздражением.

— Валь, мы сделаем вулкан. Хочешь? Настоящий вулкан, как Вероника Игоревна показывала. Вулканище! Нам только много кислоты нужно… я раздобуду… придумаю. Хочешь? Только сейчас давай ты… домой? Ну? Хочешь вулкан?

— Большой, — капризным голосом отвечает он и даёт развернуть себя к «Салюту».

Мы поднимаемся по подъездной дороге, заходим в сумрачное, дурное фойе из серого камня. С эпохи отеля тут осталась стойка администратора, где сочно храпит вахтер. Ещё имеется столовка в соседнем помещении и часы, которые должны показывать время в Москве, Нью-Йорке и Токио, но дружно остановились за минуту до шести.

Лифт не работает, и вся тяжесть этого бесконечного дня скапливается в ногах, когда мы поднимаемся пешком. Лестницу не освещают, Валентин то и дело спотыкается, и порой мне приходится волочить его на себе. Пахнет сыростью, и меня пробирает озноб от ощущения, что я опять оказался в «Трубах» и отец Николай опять исполняет диковатую литургию с сумкой. В голове проносятся садо-мазо фотографии из коробки, и статья, и письмо, и патроны, и аптечные купоны, указывающие все как один на район за вокзалом.