Книга Волк в ее голове, страница 147 – Андрей Терехов

— Не подходи! — кричу я Диане и отталкиваю, когда она приближается снова, мигая безумными углями глаз. — НЕ ПОДХОДИ!

Мой голос даёт петуха.

Диана пятится, спотыкается и с грохотом падает на пол.

Тело отца Николая скручивает судорога, из разбитых губ с пеной вырывается влажный хрип:

— О-она-а…

Светло-карие глаза отца Николая едва не закатываются, но он не даёт себе потерять сознание. Взгляд на миг фокусируется, мечется по сторонам и останавливается на мне.

— Б-боялась… она…

Глаза закатываются вновь. Слабо подрагивает борода, которая слиплась комьями от крови. По изуродованному лицу, изуродованному страшно, как если бы его жалили десятки пчёл, скользят багровые тени. Гудит ветер за окном.

— Тв-воего отца-а-а…

Голос переходит в хрип, в сипение, глаза вздрагивают ещё раз и уже не двигаются. Из недр маски, кровоточащей, одутловатой, с синюшными и чёрными переливами, смотрят белые бельма.

Я машинально отступаю, едва не спотыкаюсь и с трудом ловлю ускользающую стену.

Пол наклоняется, ведёт в сторону, подкашивает, опрокидывает.

Закат. Тело. Снова закат.

Кровь.

Солнце.

Будто чудовищная сила закручивает меня в гигантском красном колесе.

Знаете, в любой подростковой истории найдётся сентиментальная сцена-другая прощания с детством. Люди умиляются и проливают по слезинке, ибо каждый когда — то… м-м, взрослел?.. Что-то такое переживал?.. Что-то такое чувствовал?

Короче, прощание с детством. Как говорится, получите и распишитесь.

НЕТ СЕТИ

Сердце неистово колотится, в ушах свистит. Я судорожно поднимаю мобильный, тычу им в стороны, в паутину, в ветки, но заветная палочка рядом с «Tele2» так и не появляется. В правом углу, над трещиной, пропадает ещё один отрезок в пиктограмме аккумулятора.

— Диана! — Я больно спотыкаюсь о корень вековой сосны и срываюсь на крик: — Да остановись ты!

Чудом я заглушаю внутри себя не то «тупая сука», не то «тупая дура» — обе фразы так и вертятся на языке.

Иней на паутинке блестит алым в свете заходящего солнца. Она покачивается, когда ветер с гулом и скрипом проносится по лесу и пробирает меня до костей. Диана, тяжело дыша, останавливается, опирается на худенькую берёзку. Смотрит она не на меня, а вперёд, на полузатопленные рельсы среди деревьев. Ноги её дрожат. Пальцы, которые сжимают сумку Веронику Игоревны, неестественно белы — будто держатся из последних сил за край обрыва.

— Не пойму, где велик, — говорит Диана сухим, ломким голосом.

— Ты вообще… ты человек?

Она оглядывается по сторонам — сосны, сосны, редкие берёзы — прикрывает глаза. Гриндерсы, измазанные в крови отца Николая, облепило соломинками и песком. Лицо бледно, на коже выступили бисеринки пота. Плывут тени ветвей, перемешиваясь с отблесками заката.