Книга Волк в ее голове, страница 144 – Андрей Терехов

Ладан.

Меня окатывает страхом, как ледяной-ледяной водой; усталость сходит на нет.

— Ты чувствуешь? — Голос у Дианы дрожит, она стискивает мою руку.

Я спрашиваю зачем-то:

— Твоя мама? — Челюсть сводит, и пара слов звучит приглушённо, сквозь зубы.

— Это не она. — Диана качает головой, не отпуская меня, и толкает железную дверь. — Не она. Не она!..

Ревут петли, нос забивает аромат ладана. Мы минуем «перекрёсток», сворачиваем раз, другой и выскакиваем в светлый коридор, наполненный вечерним солнцем.

Диана резко останавливается.

Сердце колотится уже не в груди, а в основании черепа; желудок будто стягивает колючей проволокой.

Я тоже замер — боюсь подойти к Диане и увидеть. Боюсь дышать — запах ладана настолько тяжёл, плотен, что меня вот-вот вырвет.

— Чел? Чел?!

Эхо, полное страха и отчаяния, разносится по зданию шипящей многоголосицей.

Я с трудом отлепляю кроссовок от бетона и делаю шаг.

Откуда-то спереди пробивается закат. В его свете на полу — не к месту, ни Богу свечка ни чёрту кочерга, — валяется красная женская сумка.

Она выглядит здесь лишней, чужой — инородное тело, которое неведомыми ветром занесло в коридор.

Из сумки высыпались вещи, будто внутренности из распоротого живота; сквозь слой пыли проступает отпечаток руки на искусственной коже.

Диана содрогается всем телом и не то всхлипывает, не то сглатывает рвотный позыв — издаёт полустон-полузвук, от которого мне пережимает горло.

Это не самое худшее: сбоку от сумки я различаю тень.

Человека на коленях.

Меня пробирает дрожь, и будто некая сила вцепляется в макушку — волочит вперёд.

Нездоровое, артериально-красное солнце ярчит, мигает сквозь провал окна в дальней части коридора. Алые искры вспыхивают на золотой ризе иконы Николая Чудотворца, на боках толстой восковой свечи.

Багрит солнце и человека: складки чёрной рясы, седые волосы, бороду, зеркала очков. Губы его беззвучно шевелятся, глаза закрыты, рука сжимает наперсный крест.

Отец Николай.

Он же Сергей Викторович Гапоненко.

Он же, видимо, и SERGEY G, которому я писал со скрытой почты Вероники Игоревны.

— В-вы чё?.. — слова едва стыкуются в подобие фразы, мой голос звучит нервно, высоко.

Отец Николай вздрагивает.

— Артур? — Он заканчивает очередную неслышную фразу и крестится. — Доброго дня.

Я прикладываю два пальца ко лбу и, как могу, сосредотачиваюсь.

— Э-это её сумка? Вероника Игоревна здесь?

Отец Николай наклоняется в мою сторону и мизинцем поправляет чёрную роговую оправу. Стекла очков отражают алый закат.

— Я уже отвечал тебе на похожий вопрос, Артур. — Он поворачивается и слегка кивает мне за спину. — Доброго дня, Диана.

Диана молчит. Кровавый осьминог футболки горит в закатном свете, тонкие пальцы стиснули телефон. Чёрные глаза расширились до невозможности, до той степени, когда они уже кажутся не частью живого лица, а дырами в пространстве.

— В-ведь её сумка? — повторяю я, хотя знаю ответ.

Отец Николай отворачивается, пальцем стирает нагар со свечи и продолжает молиться.

— Вы — написали ей насчёт «Труб»?

Он шепчет, крестится, снова шепчет. Снова крестится.

— Да скажите хоть чё-то!

Отец Николай проводит тремя пальцами в воздухе, будто не может завершить движением, и смотрит мне в глаза зеркалами своих очков. Смотрит прямо, как в душу.