Книга СОЛИС, страница 68 – Паола Мендоса, Эбби Шер

Вали, мне будет страшно предлагать этим женщинам присоединиться к плану побега. Это серьёзная просьба. Если их поймают, то жестоко накажут. Даже если они не заразятся, минерал является вредным, от него кожа становится сырой и покрывается волдырями. Придётся просить их дольше подвергать себя воздействию этого минерала и держать его у своей кожи, вдыхать пыль, соприкасаться с аквалинием, а не держаться подальше от него. Я никогда не работала в шахте. Я не знаю, каково там на самом деле. Поэтому не могу винить их, если они засомневаются во мне или откажутся. Но я всё равно попрошу.

Я верю в других. Скоро мы наполним робу аквалинием, и это будет нашим сияющим знаком сопротивления.

Понятия не имею, как я ещё жива. Когда Кенны нет, как я могу чувствовать голод и жажду, пока её тело гниёт в яме. Планета, которая вращается вокруг какой-то оси и мчится куда-то в космосе, не имеет для меня никакого смысла. Я перебираю эти образы из прошлого и удивляюсь: почему я ещё здесь? Как моё сердце продолжает качать кровь? Как лёгкие продолжают вдыхать и выдыхать, когда я тону в бездонном горе? Эта боль настолько глубокая и сильная, что душит меня. Это настоящее наказание — более суровое, чем всё, что могут придумать или применить в СД — сохраняет мне жизнь, поэтому мне надо всё это прочувствовать.

У меня даже нет сил общаться с детьми. Я им всё равно не нужна. Иза и Эстебан уже знают, что делают. Они помогают Миши читать буквы и цифры. Тем временем я подсчитываю количество дней, часов и минут, прожитых без Кенны.

Пока прошло 7 дней, 14 часов и где-то около 30 минут. У нас, конечно, конфисковали все часы. Я просто не могу не слышать воя сирен и не пытаться определить время, дать количественную оценку своему горю, которое кажется бесконечным.

Звучит сирена для бригады ночной смены; несколько женщин уходят в шахту, включая белую девушку. Забавно думать, что ей придётся спускаться в эту похожую на пещеру яму и копать аквалиний. Слышала, ей не дают кирку или молоток, чтобы ей было ещё тяжелее копать. У неё руки содраны до костей и трясутся каждый раз, когда я её вижу.

Вот и сейчас она сжимает руку Лилианы и кивает, а потом поправляет налобный фонарь и подходит к офицеру, дежурящему у двери нашей клетки.

Лилиана теперь с ней дружит? Что это был за кивок и пожатие руки?

Однако не успеваю я спросить, как Лилиана созывает всех в круг для молитвы.

— Ну же, Рания, пойдём, — говорит она.

Она делает это каждый вечер, хотя я ясно дала понять, что предпочитаю завернуться в заплесневелое одеяло, полное воспоминаний, и крепко зажмуриться, пока кто-нибудь снова не заставит меня встать.

Я слушаю, как она собирает всех и просит о каком-то божественном вмешательстве:

— Ангел Божий, мой любимый хранитель, сегодня я предстаю перед тобой, чтобы выразить свою благодарность, и прошу всегда быть рядом, направлять, озарять и управлять моей жизнью.

Голос у Лилианы хриплый, но ровный. Другие тоже присоединяются, подхватывая фразу то тут, то там, как оборванные нити. Ничто не связывает слова воедино. Нет причин полагать, что всё это может помочь. Может быть, мама гордилась бы мной сейчас, что я наконец-то успокоилась.

Лилиана начинает поминать имена погибших, пропавших без вести, больных. Эти списки становятся такими длинными, что я закрываю глаза, чтобы не слышать их. Только когда я уже собираюсь это сделать, то вижу маленькую сутулую женщину, пробирающуюся к Лилиане. Глаза женщины обведены тёмными кругами страха, а руки покрыты фурункулами.