Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 80 – Pauline Lents

— Они прячутся за иллюзией выбора, — произнёс он ровно. — Я называю вещи своими именами.

Пауза легла между ними плотной стеной, тяжёлой и осязаемой. Воздух в кабинете будто сгустился; даже узкая полоса рассветного света на полу казалась холоднее. Тишина не смягчала произнесённого — она вдавливала слова глубже, превращая их в окончательный приговор.

— Ночь не изменила расстановку сил, — произнёс он медленно, глядя прямо на неё, и в этом взгляде не было ни сожаления, ни сомнения. — Решение существовало раньше, чем заиграла музыка.

Слова легли ровно, без нажима, как подпись под уже утверждённым документом. Ни страсти, ни оправдания — лишь констатация факта, от которой становилось холоднее, чем от любого упрёка.

— Ты так легко говоришь о решениях, — голос её сорвался, но в нём не было просьбы — только злость. — Я наследница своего дома, а меня швыряют между вашими гербами, как спорную землю. Ты, Альбрехт, весь этот совет — вы делите власть над моим именем, будто я уже не субъект, а приз за влияние.

Расстояние исчезло. Он встал вплотную, так близко, что ей пришлось запрокинуть голову, чтобы встретить его взгляд; сверху вниз он смотрел без усилия, без наклона, как на нечто уже вписанное в границы его решения. Спина Паулин коснулась края стола, холод дерева пресёк отступление, руки Лирхта остались опущены, однако давление исходило не от жеста — от самой его близости. Взгляд медленно скользнул по её лицу, задержался на губах, на напряжённой линии подбородка.

— Какое досадное упущение, — произнёс он негромко, и в тоне скользнула вежливая, почти благородная насмешка. — Ты обладала бы всем, что требуется предводителю дома Ленц: умом, волей, хваткой. Жаль лишь, что вместо того чтобы управлять, ты позволяешь управлять собой.

Кровь отхлынула от её лица, дыхание сорвалось, воздух будто стал гуще и тяжелее, однако в глазах вспыхнул не страх — ярость, обнажённая и оскорблённая, с примесью той глубокой обиды, которую не показывают при свидетелях. Ладонь взметнулась прежде, чем мысль успела её остановить, и удар прозвучал резко, звонко, словно в комнате лопнула натянутая до предела струна. Лирхт не отступил; бровь едва заметно приподнялась, на губах мелькнуло ленивое, почти удовлетворённое одобрение, как если бы пощёчина лишь подтвердила её право на гнев.

Он отвернулся первым, прошёл несколько спокойных шагов и положил на стол узкую полоску пергамента, украшенную гербом Райнильдов; пальцы коснулись свитка с деловой небрежностью, словно речь шла о самой обыденной бумаге.

— Хочешь знать, что это? — произнёс он, не глядя на неё; голова повернулась лишь наполовину, взгляд лениво скользнул через плечо. — Альбрехт подтвердил помолвку задолго до того, как по залам пошли слухи и был объявлен тот самый бал. Решил сыграть в миротворца… пока невеста его племянника проводила ночи в моей постели.

Лицо Паулин на мгновение исказилось — не от смущения, а от холодной брезгливости. Губы скривились в тонкой, насмешливой гримасе.

— Какая прелесть, — тихо произнесла она, поморщившись. — Всю жизнь мечтала жить среди людей, которые готовы молиться на каждый куст и травинку.

Выражение её лица резко изменилось. Насмешка исчезла, уступив место угрюмой, почти усталой серьёзности.

— Жаль только, — продолжила она ровнее, — что придётся жить среди ценителей бокалов, наполненных до краёв кровью.