Книга Погоня за судьбой, страница 679 – Ди

… — Благодаря существованию интервала, который одинаков во всех системах координат, — с научным оживлением вещал мужчина, — мы можем сформулировать, что суть Теории Относительности заключается в следующем: пространство и время образуют вместе неразделимый четырёхмерный континуум, в котором мерой расстояния между событиями служит квадрат интервала…

Мысленное усилие — и на голограмме цветастая компания забавных животных поскакала по дороге, напевая:

… — Играть во все игры нельзя одному — ни мне, ни тебе, никому-никому! Ведь столько на свете весёлых друзей, весёлых друзей…

Ещё один мысленный приказ — и в полутьме роскошно обставленных апартаментов возле камина появились двое мужчин. Сидя в кресле и покуривая трубку, один из них хриплым голосом заметил:

… — Ватсон, люди вообще очень ненаблюдательны.

— Все погружены в себя, — ответил второй таким тоном, словно нарочно проиллюстрировал свою мысль.

— Да. Но и о себе люди очень мало знают. Вот вы, например, Ватсон… Вы можете сказать, сколько ступенек на лестнице у нас в прихожей?..

Я отключила экран и погасила свет. В темноте, на стене, тут же проступили буквы:

«Зря. Отменное кино, тебе стоит посмотреть. В Конфедерации такого уже не найти».

Я мысленно приказала открыть окно в комнате — и округлая стена сбоку от меня лопнула и расползлась в стороны, обнажая скошенный прямоугольник лилового полотна за толстым стеклом. Ни облачка, ни птицы, ни малейшей ряби — стёртая до однородности пустота, как экран выключенного терминала. Даже не небо — сиреневый саван, натянутый над миром. Я смотрела в него, и внутри поднималась тихая ярость к этой безупречной, лживой статике. В её идеальности не было места даже для туч — только вечный, давящий, гламурный полумрак…

Лёжа на боку в полутьме, я упивалась собственным бессилием — и нарождающейся ненавистью к этому безупречному узилищу. Взгляд прилип к лиловому прямоугольнику, сознание то утекало в чёрную яму забытья, то выныривало обратно в это же место и время. А само время потеряло смысл. Минуты растягивались в резиновые часы, часы спрессовывались в липкий, бесформенный ком, и я так и не смогла дождаться смены этой вечной сирени за окном на обещанную тьму.

Даже ночь здесь оказалась ненастоящей, и единственным, что вносило разнообразие в моё возлежание в роскошной чистой койке — это периодические мелкие потряхивания да лёгкие толчки откуда-то снизу, из-под пола, будто кто-то огромный и неповоротливый ворочался в каменных недрах планеты. Словно я лежала на спине спящего великана, который вот-вот проснётся.

Наконец сознание не выдержало, и я сорвалась в тёмный, беспокойный сон. Там не было картинок — только ощущения. Скользкие, ржавые стены коридоров, которые сжимались, словно тиски. И та самая дверь — облезлая, с прогнившей сердцевиной, за которой, — я это точно знала, — затаилось и поджидало что-то ужасное. Нечто, что уже видело меня однажды…

Деликатная трель выдернула меня из пучин дрёмы. Сбоку мерцал всё тот же лиловый прямоугольник. Снова раздался звук соловьиного напева, и на стене напротив сложились слова:

«Это дверной звонок. Там к тебе твои новые приятели пожаловали. Выглядишь, конечно, как после загула с пришельцами, но, думаю, они уже привыкли».

По мысленному велению дверь в дом открылась, и где-то внизу зазвучали приглушённые голоса. По лестнице приближались шаги — тяжёлые, уверенные и более лёгкие, размеренные. Через минуту стена растворилась, и в комнату вошли двое — Василий и профессор Агапов лучезарно улыбались.