Книга Погоня за судьбой, страница 610 – Ди

А там, в темноте, где Софи сжалась в комочек страха, что-то едва различимо блеснуло. Раздался тихий, гнусный звук — рррып — рвущейся ткани. Её ткани.

— Нет! — взвизгнула Софи, раздался звонкий шлепок. — Отпусти! Не смей трогать!

Бас произнёс:

— Молчи, неверная. Ты теперь себе не принадлежишь. Ты — мальк аль-йамин. То, чем Аллах награждает правоверных!

Остальные тихо загомонили, закивали, плотоядно переглядываясь друг с другом. Они получали удовольствие, представляя себя волками, но со стороны выглядели как стая шакалов, трусливо тявкающих о «воле всевышнего» даже перед слабой, беспомощной добычей.

— Аллах видит, ты сама виновата, — блеял тот, что в вязанной шапочке, над самым её ухом. — Нечего было одеваться, как шлюха…

И тут я провалилась внутрь себя — во тьму. Звуки поплыли, растягиваясь, как резина, а в ушах застучал метроном сердца — бум… бум… бум… Мир сжался до туннеля, на той стороне которого билась, сжималась в комок Софи, а по стенам этого туннеля ползли пауки — чёрные, волосатые, они вновь пришли, как и тогда — под дождём, на деревянном настиле, под тяжестью чужой туши. Некогда загнанные в темноту, пауки, что плодились в болотной лихорадке Каптейна, почуяли свободу и теперь выбирались из смрадных глубин подсознания, ползли по дрожащему от перенапряжения телу, всползали по извилинам мозга, затягивая рацио липкой паутиной.

Стая хищников готовилась надругаться над одинокой жертвой…

В груди моей взорвалась сверхновая — чистая, белая ярость, сжигающая всё на пути, поднимающая вверх нечеловеческую злобу. Вспыхнуло, словно спичка, оплетённое было паутиной здание разума, а кровопийцы врассыпную бросились кто куда.

И остался лишь инстинкт. Хищник во мне.

Кулаки сжались, ненависть огненным факелом хлынула отовсюду, и в следующую секунду, не осознавая себя, я оказалась рядом с противником и нанесла удар.

Нога встретилась с челюстью, что-то оглушительно хрустнуло, и один из «праведников» полетел в темноту, через ограду. Бешеный галоп сердца, вторившая ему пульсация в ране от укуса мирметеры, вспышки ослепляющего света во тьме — и, потеряв счёт времени, я просто двигалась.

Я чувствовала не толчки, а отдачу в плечевые суставы, как от выстрелов. Каждый удар отдавался в позвоночник костяным звоном. Тело было орудием, а разум — пальцем на спусковом крючке. Напряжение в локтевых сгибах, взмахи лопаток, словно на них выросли крылья; я слышала вскрики и хруст ломающихся костей, перезвон упавшего на асфальт металла, чей-то пронзительный визг, громкий и отчаянный вой собаки в отдалении…

Спустя вечность кровавая мгла рассеялась, ярким сиянием плазменного факела вырывая меня из забытья.

Я сидела верхом на смуглом бородатом здоровяке, вдавливая его в асфальт. Сквозь разрыв в его рукаве наружу торчала окровавленная кость, а из призмы резонатора в землю упирался белоснежный луч, расплавляя асфальт — капли жидкого битума сверкали в пламени, похожие на слёзы. Нос здоровяка был будто сорван и торчал в сторону, кровавые сопли стекали по щекам, а сам он смотрел сквозь меня полными ужаса глазами и неразборчиво бормотал что-то — то ли просил о пощаде, то ли молился всевышнему.

— Я срежу твою жалкую лицемерную голову, поганый арахнид, — прошипела я, брызнув слюной на лицо здоровяка.