Книга Погоня за судьбой, страница 564 – Ди

И было ещё кое-что. Когда я открыла глаза, то сразу не осознала — но теперь пришло понимание: впервые с Пироса меня не преследовали во сне кроваво-красные глаза Рамона. Этот сон, пусть и обрывочный, был о чём-то ином. О силе.

Горы проступали из дымки, как миражи, не решаясь явить миру свою истинную мощь. Одни — приземистые, смирившиеся, другие — высокие и полупрозрачные, будто вырезанные из древнего льда. Они стояли молчаливым караулом, и я ловила себя на мысли, что это не стража, а окружение. Тихая, красивая ловушка из камня и зелени.

Где-то за холмами, точно хроническая болезнь, рокотали двигатели космопланов. Звук не приходил через уши — он проникал сквозь подошвы, отдаваясь в костях, и напоминал о том, что мир там, за горами, не кончался. Он просто исчез из поля зрения.

Я шла, а странное, неестественное благополучие обступало меня со всех сторон. Идеальные домики с каменными заборами, словно маленькие крепости; аккуратные, живые изгороди, подстриженные до состояния зелёной гипотенузы; робопёс, ведущий на поводке пуделя — как готовая аллегория. Бездушная железяка в роли поводыря для живого, но абсолютно декоративного существа. Эпиграф к эпохе.

Мимо проплыл грузовичок, и в его кузове, равнодушно жуя жвачку, стоял пёстрый козёл. Он уставился на меня одним плоским, невидящим глазом — точно циклоп, наблюдающий за чужой одиссеей. И мы поняли друг друга. Он — пленник, увозимый то ли на убой, то ли на вязку, ну а я — беглец, идущий неизвестно куда. Мы оба были не на своём месте.

А над этим идиллическим беспорядком, словно шипы на теле планеты, вздымались минареты. Колоколен не было — одни только минареты, и их доносимое ветром пение, тонкое и печальное, сплеталось с басовитым рёвом далёких кораблей в причудливый гимн эпохе, у которой уже был эпиграф. Древняя вера на фоне ультрасовременного бегства…

Я шла, и солнце медленно ползло по небу, словно жёлтый внимательный глаз, а вокруг текла жизнь — размеренная, политая и постриженная. Жизнь, которая могла бы быть моей, если бы я согласилась забыть, кто я, и зачем пришла.

Ночной кошмар цеплялся за сознание крючьями — каждый шорох кустов, каждый скрип ветки был почти сигналом камертона, возвещавшим его возвращение. Я шла, вжимая голову в плечи, кожей ощущая невидимый прицел на спине, но вокруг царила лишь идиллия — предательски спокойная, яркая, как изображение с открытки.

Я заставила мозг переключиться на Гагика, на его пакеты, звенящие бутылками, и в голове сложился абсурдный образ — усатый гурман, везущий своим в далёкую Армению каплю солнечного вина посреди вселенского хаоса. Это была хорошая мысль — простая и человеческая, и в ней не было места чёрным костюмам и беззвучным камертонам.

Но… от хороших мыслей до паранойи — один шаг. Мой внутренний взгляд сам наткнулся на невидимые стены, внутри которых мы все томились. Границы, которые были призрачными для тела, но абсолютными для кошелька.

«Счетовод» — вот истинный бог этого мира. Не Зевс, не Иисус и не Аллах, но алгоритм.

Он видел всё — буквально. От щелчка кассового аппарата, продающего тебе бутылку воды, до последнего выдоха этой бутылки на свалке; от твоего нервного поискового запроса к нейросети до холодного пота на спине после него. Он просеивал наши жизни, как песок, в поисках зёрнышка аномалии, он дремал в серверах, переваривая триллионы транзакций, и ему было плевать на судьбы и чувства. Но если его тикающий разум замечал сбой, диссонанс — он просыпался, и тогда его внимание было холодным и абсолютным, как вакуум за иллюминатором. Он принимался за корректировку.