Книга Погоня за судьбой, страница 245 – Ди

Он встал, поправил рубашку. Деловой, собранный — такой, для которого бой был уже бухгалтерской записью.

— Кстати, зайди завтра утром к Митяю, — добавил он.

— Зачем?

— Узнаешь, когда зайдёшь. А мне пора — нужно уладить кое-какие дела. Ребята проводят тебя до гостиницы на случай, если кто-нибудь захочет… помахать кулаками после драки. И да, с сегодняшнего дня для тебя все завтраки, обеды и ужины в моём заведении — бесплатно. На правах чемпиона.

«Чемпиона». Слово повисло в воздухе, пустое и тяжёлое.

Меня проводили через подвал, мимо уже пустой, мрачной ямы. Свет погасили, и она была похожа на открытую могилу, а наверху, в баре, жизнь ещё кипела. При моём появлении несколько байкеров у стойки радостно загудели и подняли в воздух бутылки.

— За победительницу!

От стойки отделился Боцман. Низкорослый, коренастый, он подошёл, приобнял меня за талию — жест был грубоватым, но дружеским.

— Вот она! — прохрипел он, гордо оглядывая зал. — Смертоносная красота! До дна!

— ДО ДНА! — подхватил десяток глоток, и зазвенело стекло. Кто-то хлопал меня по плечу.

— Тебя Лиза звать, значит… — Боцман покивал головой, и его седая борода заколыхалась. — Как ты его уделала-то? Я аж вспотел… Пойдем, выпьешь с нами? Все хлюпики уже разбежались, тут только настоящие мужики остались — и они все за тебя!

— Прости, Боцман, — я попыталась улыбнуться, но получилось натянуто. — Я вымоталась. И время позднее. Да и… мне надо проведать кое-кого.

— Ну… — он смотрел на меня с лёгким разочарованием, но без обиды. — Бывай. Свидимся.

Пара подручных Седого проводили меня через пропахший бензином и мочой двор к гостинице. Постояли у входа, пока я поднималась по лестнице. Их молчаливое присутствие было и защитой, и напоминанием: ты теперь своя, но мы повязаны.

Усталость накатила тяжёлой, мокрой волной. Поднимаясь на четвёртый этаж, я уже строила планы — спуститься к администратору, попросить ещё один матрас. Свою кровать я собиралась отдать Евгении Павловне. Эта мысль, простая и человечная, была островком в море сегодняшней жестокости…

Дверь в номер оказалась не заперта. Я толкнула её, и студия встретила меня… тишиной. Не абсолютной — сверху, как всегда, гудела эстакада, — но внутри было пусто. По-особенному.

И старушка, и её узелок исчезли, а на кухонной стойке, под бумажной салфеткой стояла тарелка. Внутри — еда, уже почти остывшая, а рядом — записка. Клочок бумаги, на котором косо, дрожащей рукой было выведено одно слово:

«Спасибо».

И больше ничего. Ни «до свидания», ни объяснений — она просто тихо ушла в ночь, даже не дождавшись меня, чтобы попрощаться. Может, не хотела обременять, может, испугалась чего-то… а может, просто привыкла уходить, не оглядываясь.

Я нехотя поужинала, почти не чувствуя вкуса. Разделась, выключила свет и упала на кровать. Тело ныло, а в голове было пусто.

Я лежала, глядя в стену, на которой танцевали отсветы уличных фонарей — жёлтые, красные, синие. Они были суетливыми, чужими, как и весь этот огромный, гуляющий где-то там, за окном, город.

Вокруг были сотни, тысячи людей, вокруг царили шум, движение, жизнь. Но я лежала в тишине своей комнаты и понимала, что одиночество — это не когда никого нет рядом. Одиночество — это когда ты среди всех, и всё равно совершенно одна. И даже победа на арене, даже уважение местных бандитов и бесплатные обеды — не могли заполнить эту тихую, душащую пустоту внутри. Она была больше, глубже… и, похоже, навсегда.