Книга Маршал в чужом мундире, страница 97 – LLM Соавтор, Александр Фрост

Вяземский оформлял, Пухов вёл реестр, Марфа Игнатьевна кормила, Дуров распределял, и к концу года списочный состав округа достиг четырёх тысяч двухсот человек.

— Ваше благородие, — сказал Дуров на исходе года, положив передо мной сводку. — Я обязан доложить официально. Штатная численность округа четвёртой категории — шесть тысяч. Фактическая — четыре двести и растёт. Мы скоро упрёмся в штат, и столица спросит, зачем пограничной дыре столько народу.

— Уже спросила, — сказал я и показал ему депешу.

Учебный лагерь мы развернули в старых казармах «Главной», и я взял за правило раз в неделю проводить там день — не с трибуны, а внутри: посидеть на занятиях, поесть из общего котла, послушать, о чём ругаются.

Ругались о правильном. Это лучший показатель здоровья части, какой я знаю: больная часть ругается о еде и начальстве, здоровая — о деле.

— …да пойми ты, дубина, катер не телега, у него корма — тоже перёд! — Сам дубина. Командующий говорит: фланг — это где орудий нет. Значит, ищи, где нет, а не где сзади!

Я шёл мимо и не вмешивался. Когда солдаты спорят твоими словами — вмешиваться грех.

Новобранцы делились на три породы. Дорожные — доковые, транзитные, старательские дети: эти умели работать руками и не умели строем, и строй я велел с них требовать в последнюю очередь. Отставники — эти умели всё, кроме одного: верить, что на этот раз не обманут; с ними работали ветераны «Венца», лучшее лекарство от этой болезни. И молодняк с квитанционной легендой в голове — эти горели, и их приходилось не разжигать, а притушивать до рабочей температуры.

Настройщик орга́нов, к слову, оправдал себя на четвёртом месяце с процентами. Его звали Мазур, было ему пятьдесят, и он попросился «послушать турбины» на «Резвом» — том самом, с вечно сползающими дюзами. Слушал он их два дня, потом сказал механикам: «Третья поёт ниже строя, у неё крепление устало» — и ткнул пальцем в узел, который три комиссии признавали исправным. Узел вскрыли. Крепление было треснуто внутри, невидимо для датчиков, и до обрыва ему оставалось, по оценке Зойки, недели две хода.

Приказом по округу Мазур был назначен на должность, которой не существовало ни в одном штате империи: «слухач машинной службы». Вяземский, оформляя, даже не спорил — после кота Реактора его правовое чувство, по собственному признанию, закалилось окончательно.

А Гердановы дали лагерю то, чего не мог дать я: живую легенду в рабочей спецовке. Старший, бригадир монтажников, вечерами рассказывал новобранцам не про подвиги — про отца, про квитанцию в чехле, про то, как страховая её приняла. Про то, что слово, данное здесь, оплачивается. Для дорожных людей это была самая понятная присяга из возможных.

Из очерка О. Верейской «Год на рубеже» («Транзитный вестник»):

«Меня спрашивают в письмах: что он за человек. Читатель ждёт портрета героя, а я год смотрю и вижу вот что.

Он никогда не повышает голоса — и его слышно в любом конце ангара. Он помнит по именам караульных, поварих и, кажется, кота. Он единственный известный мне командир, у которого в приёмной нет очереди: вопросы здесь решаются там, где возникают, потому что каждого научили решать.

И ещё. Здесь не говорят "если война". Здесь говорят "к сроку". Я спросила молодого мичмана со станции слежения, что за срок. Он посмотрел на меня очень взрослыми глазами и сказал: "Успеть, сударыня. Просто успеть".