Книга Маршал в чужом мундире, страница 52 – LLM Соавтор, Александр Фрост

Я показал на схему.

— Поэтому мы не деремся за станцию. Мы деремся за то, чтобы Тьен не смог взять груз.

— Не понял, — подтвердил Штоф.

— Карл, зачем он идёт?

— За жратвой.

— Значит, наша задача — не убить его, а не дать ему загрузиться. Разница огромная. Убивать его дорого. А не дать загрузиться — дёшево.

Ремизова первой поняла.

— Мы вывозим склады.

— Мы вывозим склады, — подтвердил я. — Все три модуля, начиная с этой минуты. Сорок два грузовых борта у нас есть, руки есть, восемнадцать часов есть.

— Ваше благородие, — сказала Зойка медленно. — Вы понимаете, сколько это тонн?

— Понимаю. Поэтому начинаем немедленно, и грузить будут все, включая штаб, включая меня и включая, если он согласится, юридический департамент адмиралтейства.

Вяземский, сидевший с краю, поднял голову.

— Я согласен, — кивнул он.

Восемнадцать часов мы таскали ящики.

Я потом читал в чужих донесениях, что «соединение готовилось к бою». Это правда, но правда неполная. Соединение восемнадцать часов подряд, без сна, посменно, вручную и грузовыми захватами вывозило три склада, и последние четыре часа люди работали молча, потому что на разговоры не осталось воздуха.

Двести тридцать один человек. Одиннадцать следователей юридического департамента адмиралтейства. Экипаж «Гневного» в полном составе, кроме вахты.

Марфа Игнатьевна варила и носила прямо в трюмы.

Вяземский таскал ящики четыре часа, потом сорвал спину и следующие шесть считал накладные, что, по-моему, доставило ему больше удовольствия.

Мы вывезли восемьдесят три процента.

На тринадцатом часу я столкнулся с Вяземским в переходном тамбуре второго склада.

Он сидел на ящике, привалившись к переборке, и дышал. Китель расстёгнут, рукав в смазке, лицо серое.

— Илья Борисович.

— Мичман. — Он не открыл глаз. — Не докладывайте никому, что я тут сижу. Я через минуту встану.

Я сел на соседний ящик.

Некоторое время мы просто дышали вдвоём.

— Мне пятьдесят один, — закончил Вяземский. — Я в жизни не поднимал ничего тяжелее дела о растрате.

— Оно бывает тяжёлое.

— Бывает, — согласился он. — Но не так.

Он открыл глаза и посмотрел на конвейер, по которому шли ящики.

— Знаете, что я подумал на восьмом часу? — спросил он. — Что вот этот ящик, который я держу, — это чей-то паёк. Не абстрактный тоннаж из ведомости. Чей-то обед в крепости Тарнис.

— Так и есть.

— И я его отсюда уношу. — Вяземский усмехнулся. — Мичман, я всегда считал, что моя работа — устанавливать факты. Факты лежат в бумагах, они чистые, у них нет веса. А тут я тринадцать часов таскаю факты руками, и они весят по сорок килограммов штука.

Он помолчал.

— Как вы это выносите? — спросил он. — Не бой. Бой понятен, там кровь и всё быстро. Вот это. Расчёт.

Я подумал.

— Никак, — пояснил я.

— То есть?

— Илья Борисович, никто этого не выносит. Просто у одних получается не думать, а у других — думать потом. Я из вторых. Мне это будет сниться лет двадцать, и я знаю заранее что: не «Хальдер», не Ежов, а вот этот конвейер.

Вяземский смотрел на меня.

— Мичман, — произнёс он. — Иногда вы говорите как человек, который уже прожил эти двадцать лет.

Я встал и подал ему руку.

— Пойдёмте, Илья Борисович. Осталось четыре часа.

Он взялся за мою ладонь и поднялся — тяжело, кряхтя, придерживая спину.

— Занесите, — проговорил он. — Представитель адмиралтейства продолжил погрузку добровольно.