Книга Маршал в чужом мундире, страница 50 – LLM Соавтор, Александр Фрост

Он выходит всем, что у него есть, и идёт на единственную цель, которая может его спасти, — на узел, где лежат его собственные склады.

Я посмотрел на схему.

Двадцать шесть боевых вымпелов у Тарниса. Минус четырнадцать, ушедших в конвое. Минус три, оставшихся на стационарной обороне, — их снять нельзя.

Девять. Плюс «Хальдер».

Десять вымпелов против моих тринадцати, из которых пять я толком не освоил, а два в ремонте.

— Ефим Палыч! — заорал я в интерком, и голос мальчишеский сорвался на визг, и мне было всё равно. — Общий сбор штаба! Немедленно!

Крепость Тарнис, шестьдесят вторые сутки осады.

— Тридцать четыре процента, — сказал начальник штаба.

Полковник Ольгерд Тьен смотрел в переборку.

Он считал третью неделю подряд, и все три недели арифметика давала один и тот же ответ, только с разной степенью вежливости.

Сидеть — умереть. Медленно, прилично, с сохранением формы одежды.

Выйти — умереть быстро. Но не обязательно.

Из штаба флота Конкордата пришло за шестьдесят два дня три сообщения. В первом обещали разобраться. Во втором просили экономить. В третьем — вчерашнем — сообщали, что резервы Западного крыла перенацелены на другое направление, и выражали уверенность в стойкости гарнизона.

Тьен перечитал слово «уверенность» четыре раза.

— Сколько мы можем поднять? — спросил он.

— Девять вымпелов и «Хальдер». Три придётся оставить на обороне.

— Топливо?

— На один выход. Без возврата.

Тьен кивнул.

Он подошёл к столу, где лежало письмо — то самое, на двух листах, с постскриптумом про ремонтный борт. Он его не выбросил, хотя следовало.

«Мне некуда торопиться, у меня Ваше топливо и Ваше продовольствие».

Мальчишка был прав во всём. Абсолютно во всём, кроме одного.

Он считал, что комендант Тарниса будет ждать.

— Готовьте выход. Всё, что ходит. Через четверо суток.

— Он не выйдет, — повторил Дуров.

Штаб собрался в полтретьего ночи, и вид у всех был соответствующий. Штоф пришёл в исподнем, накинув китель. Зойка — с гаечным ключом, который так и не выпустила из рук. Пухов явился с четырьмя томами описей, потому что не умел приходить без описей.

— Ефим Палыч, он выйдет.

— У него тридцать четыре процента складов и топливо на один выход. Куда он пойдёт? Это самоубийство.

— Это единственный ход, который у него остался. — Я развернул схему. — Ефим Палыч, посчитайте за него. Он сидит. Через шесть недель у него ноль. Что дальше?

— Сдаётся.

— Кому?

Дуров открыл рот. И закрыл.

— Вот именно. Мне. Мичману девятнадцати лет, у которого нет ни полномочий принимать капитуляцию, ни статуса, ни даже права подписи под гарантиями. Он это знает — я сам ему написал, что нахожусь под следствием, потому что не считаю нужным врать.

Я обвёл штаб взглядом.

— Полковник Тьен не может сдаться. Не потому, что горд. Потому, что некому. Он может либо уморить четыре тысячи человек, либо выйти и попытаться отбить собственные склады. Он выберет второе. Я бы выбрал второе.

— Когда? — спросила Ремизова.

— Пока у него есть топливо на разгон и люди на ногах. Значит — в ближайшие дни.

Он вышел через четверо суток.

Мы узнали об этом за девятнадцать часов до подхода: катер дальней разведки, который я держал у самого Тарниса все шестьдесят дней, доложил движение в зоне отстоя.

— Десять вымпелов, — сказал старший разведки. — Девять и «Хальдер». Идут все разом.