Книга Маршал в чужом мундире, страница 115 – LLM Соавтор, Александр Фрост

По учебнику — и по моему курсу тоже — линии полагалось открыть огонь всеми батареями и держать сектор.

Клюев открыл огонь половиной.

Вторую половину — три батареи из шести — он продержал молчащими одиннадцать минут, под доклады о том, что первая половина горит и кочует, и открыл их только тогда, когда противник, подавив, как он считал, линию, втянулся в мёртвую, по его данным, зону.

Мёртвая зона оказалась серединой клюевских секторов.

После боя я вызвал его на провод.

— Второй линии — оценка «отлично». — Я дал тишине повисеть. — Один вопрос от школы, Клюев. Одиннадцать минут вы слушали, как горят ваши первые три батареи, имея чем помочь. Что вы себе говорили эти одиннадцать минут?

Провод помолчал.

— Я себе говорил, ваше благородие, — сказал Клюев, — что вы на моём месте молчали бы двенадцать. Вот на этой разнице в минуту и держался.

Я записал ответ в сборник — в раздел, который завёл в тот же вечер и назвал «Цена решения». Раздел с тех пор пополняется после каждого боя, и читать его тяжелее всего остального сборника вместе взятого.

В госпиталь я спустился на исходе первых суток боя — командующему положено, и положено не для раненых, как думают штатские, а для себя: командующий, который не ходит в госпиталь, начинает считать чисто.

В приёмном ярусе работал конвейер, поставленный сутулым майором: сортировка, столы, ровные злые команды. Наших лежало одиннадцать. Конкордатских — уже двадцать шесть, с гердановского бота и с подобранной у горла шлюпки.

Майор перехватил меня между столами, на ходу, не прекращая натягивать перчатки.

— Пришёл считать? Считаю вслух: тяжёлых четверо, из них твоих один, безнадёжных ноль, потому что безнадёжных я не признаю административно. Вопросы?

— Один. Чего не хватает?

— Рук, — сказал майор. — Всё остальное ты завёз, зануда, по моему же списку. Рук не хватает. Твои санитары учены на девять недель, а тут война на годы.

— Будут руки. С эвакуированными ушли не все семьи — я запрошу добровольцев на курсы.

— Запроси. — Он уже отворачивался к столу и вдруг остановился. — И вот ещё что, командующий. Подойди.

Я подошёл. На столе лежал конкордатский комендор с ожогами — в сознании, глаза дикие, следящие.

— Он с головного эсминца, с того, что первым на мину, — сказал майор буднично. — Четыре часа в отсеке, потом шлюпка, потом твои его выловили. Он у меня спрашивает одно и то же: почему по шлюпке не стреляли. Третий раз спрашивает, заклинило. Ответь ты, у меня перевязка.

Я посмотрел на комендора.

— Потому что приказ, — сказал я на языке Конкордата. — По спасающимся не работаем. Приказ мой, спрашивайте с меня.

Комендор смотрел на меня долго. Потом спросил хрипло:

— А смысл вам?

— Смысл долгий, — ответил я. — Лет через десять поймёте. А пока — выздоравливайте, у майора не забалуешь.

Уже у выхода майор догнал меня взглядом поверх операционного поля:

— Мальчик. Про «руки будут» — я записал. У меня, как ты знаешь, всё записано и всё в кармане.

Ночью после первого дня боя ко мне в центральный поднялся Кестер.

Он имел право входа — я дал его в первый месяц и ни разу не пожалел, — но пользовался им редко и всегда по делу.

— Командующий. Разговор на пять минут, счёт из них — четыре.

— Садитесь.

— Постою. — Он подошёл к схеме и ткнул пальцем в отходящий авангард. — Смотри сюда. Они сейчас выйдут из горла и встанут зализываться — вот тут, у Гребёнки, больше негде: там тень от скоплений и вода на трёх ледяных глыбах, мои сорок лет там стояли. Так вот. К Гребёнке есть подход с изнанки, узкий, платформенный. Военный корабль не пройдёт, катер не пройдёт. Грузовая платформа с дурным ходом — пройдёт. Я пройду.