Книга Маршал в чужом мундире, страница 117 – LLM Соавтор, Александр Фрост

Ойс помолчал.

— Он ни разу не дал боя, которого хотел противник, — сказал он. — Все, кто с ним воевал, дрались там, тогда и так, где решил он.

— Вот именно. Поэтому единственный способ воевать с ним — не хотеть ничего. Идти медленно, давить массой, не принимать ни одного приглашения. Масса у нас есть: сто с лишним вымпелов против его тайника с пушками. Медленное давление, господа. Самая скучная тактика на свете — и единственная, против которой не помогает ум.

Ночью — по времени округа — я стоял над схемой один.

Отметки главных сил Конкордата перестраивались в глубине коридора: медленный, плотный, скучный осадный ордер, тральщики веером, темп пешехода.

— Он понял, — сказал я схеме. — Быстро понял. Быстрее, чем я рассчитывал.

Веннен делал единственный правильный ход: отказывался играть. Медленное давление массой — против этого действительно не помогает ум; против этого помогает только одно, и это одно стояло в мёртвом кластере, мимо которого — теперь уже неспешно, с тралами, недели полторы — предстояло ползти его флоту.

Я посмотрел на тёмную точку Гнезда.

— Спи пока, — продолжил я. — Твой ход четвёртый.

Девять суток медленного давления оказались страшнее любого штурма, и я обязан описать их честно, потому что именно в эти девять суток округ заплатил главную цену тома.

Веннен полз.

Его армада шла через коридор со скоростью пешехода, тралила каждый камень, и там, где раньше работала внезапность, теперь работала арифметика. Батарею, которая стреляет из камня, нельзя обнаружить, пока она молчит, — но можно обнаружить, когда она выстрелила, и Веннен строил всю тактику на этом: он скармливал нашим батареям цели, которых не жалко, — старые корветы, тральщики, — засекал вспышки и накрывал камень сосредоточенным огнём девяти тяжёлых.

Мы отвечали кочёвкой: расчёты по моему плану бросали позицию после третьего залпа и уходили запасными ходами к резервным капонирам. План работал. Но план — это план, а девять суток — это девять суток.

На четвёртые сутки мы потеряли четвёртую батарею.

Старшина — тот самый, с плаца, «тут хоть небо своё», — дал с позиции не три залпа, а шесть: в его секторе шёл тральный караван прямо на ключевскую вторую линию, и три лишних залпа этот караван развернули. Ответный огонь девяти тяжёлых пришёл на сорок секунд раньше, чем расчёт закончил отход.

Из шести человек вышли к своим двое.

Я читал его последний доклад — Пухов расшифровал запись — четыре раза. Доклад был на девять слов: «Даю ещё три по каравану, иначе Клюеву не жить».

В ту ночь я внёс в свою длинную опись строку, которую вносил в неё в каждой войне, всегда одними словами: «Он выбрал сам. Это не снимает с меня ничего».

К седьмым суткам картина стала простой и скверной. Первая линия горла была прогрызена. Батареи кочевали, но резервных капониров оставалось на трое суток такой войны. «Венец» я держал в тени «Главной», не вводя, — тринадцать вымпелов против ста были разменом, который я запрещал себе даже рассматривать. Люди не спали неделю. Марфа Игнатьевна со своей службой горячего питания добиралась до таких постов, куда снабженцы боялись прокладывать маршрут, и на восьмые сутки я подписал ей первое в истории империи представление повара к боевой награде — Вяземский сказал, что прецедентов нет, и добавил, что тем интереснее будет создавать.