Книга Маршал в чужом мундире, страница 106 – LLM Соавтор, Александр Фрост

А в последний вечер Марфа Игнатьевна накрыла в старом ангаре столы.

Никто не объявлял повода. Повод висел в воздухе, рыжий, как здешняя пыль: все всё понимали — округ год готовился, и год кончился. Пришли все, кто не на вахте. Штоф произнёс тост «за монтажную пену, с которой всё началось». Ремизова с Ольсеном на спор считали в уме гравиметрию, и Ремизова выиграла борщ. Гердановы-младшие привели отца — его борт как раз стоял под разгрузкой, и старый капитан весь вечер смотрел на сыновей в форме и держал кружку так, будто боялся расплескать не пиво.

Я сидел, смотрел на них и вёл свою опись.

Четыре тысячи двести человек. Год назад — пятьсот двадцать и два летающих корыта. Две жизни назад — восемь корыт и штрафная команда. Я собирал армии всю жизнь, и всегда — из того, что выбросили другие, и они всегда оказывались лучшими, потому что человеку, которого выбросили и подняли, есть за что стоять.

Марфа Игнатьевна села рядом, отдышалась.

— Ну что, Митенька, — сказала она тихо, одна она звала меня так и одной ей было можно. — Скоро?

— Скоро, Марфа Игнатьевна.

— Страшно?

Я подумал.

— За себя — нет, — сказал я честно. — Разучился ещё в той… давно разучился. За них — да. Первый раз так, чтобы за всех сразу.

— Это хорошо, — сказала Марфа Игнатьевна.

— Что ж хорошего?

— А то, — сказала она, поднимаясь за новой кастрюлей, — что тот, прежний, который сорок войн выиграл, — он, поди, так не умел. За то его, поди, и не уберегли. А тебя — уберегут. Вон их сколько, бережённых твоих.

И ушла к плите, оставив меня с открытым ртом — в который раз за два года.

Ответ Строева пришёл через девять суток — не по команде, фельдъегерем, в конверте без грифа.

Я вскрыл его один.

«Лейтенант.

Депешу вашу штаб рассмотрел. Дословная резолюция оперативного управления, чтобы вы знали цену момента: "Данные косвенные, оценка завышена, направление второстепенное. С учётом подписанного соглашения — принять к сведению". Резервов направлению не выделено. Не будет и после начала: ближайшие боеспособные силы — в одиннадцати неделях перехода, и первые три недели штаб потратит на то, чтобы поверить.

Теперь не по команде.

Я старый человек, и мне положено писать завещания. Считайте это вторым. Вы примете удар один — я не могу дать вам ни вымпела, но я могу дать вам то единственное, что у меня осталось: я выезжаю к вам сам. Не командовать — не бойтесь, я знаю цену семидесятилетним командующим. Свидетельствовать. Когда начнётся, империи понадобится человек, которому поверят на слово, что вы сделали всё до конца и раньше всех. Двадцать два года такой репутации есть у вашего прокурора. Пятьдесят — у меня.

Расчётное прибытие — через месяц. Держите рубеж, лейтенант. Схему семь берегите: я хочу увидеть её живой прежде, чем… впрочем, старики сентиментальны.

Строев.

P. S. Жене про алларду не говорите, что я догадался. Пусть у неё будет тайна».

Я прочёл дважды, убрал письмо в сейф — к самым важным бумагам, между актом Тарниса и Настиным «пока стоит дом», — и вызвал Дурова.

— Ефим Палыч. Через месяц к нам прибудет адмирал флота Строев. Частным порядком.

Дуров, за два года разучившийся удивляться, на этот раз не справился.

— Сюда? Сам? Ваше благородие, ему семьдесят два.

— Ему семьдесят два, и он едет на войну, в которую не верит его собственный штаб, чтобы после неё некому было соврать. Подготовьте каюту. И, Ефим Палыч… подготовьте хорошую. Этот человек тридцать лет прожил в кабинете размером с гальюн, глядя на карту. Пусть хоть здесь у него будет иллюминатор.