Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 80 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Романов спустился последним, оставляя за спиной серый свет, который с каждой секундой становился тусклее, пока не превратился в серую, мутную пелену, которая едва проникала сквозь щели в брезенте. Ноги его коснулись дна — досок, которые были уложены на землю, и они прогнулись под его весом, скрипнув, как старые половицы. Рука нащупала стену — глина была холодной, влажной, с вкраплениями мелких камней, которые царапали кожу, оставляя на ней белые следы. Запах смазки усилился — это было масло, которым они пропитали доски, чтобы они не гнили, и его резкий, химический запах смешивался с запахом земли, создавая коктейль, который был одновременно отвратительным и успокаивающим, как запах старого дома, который уже не твой.

Осмотрел пространство. Блиндаж был небольшим, но достаточным для пятерых — метров семь в длину, три в ширину, с высотой, позволяющей сидеть выпрямившись, но не стоять. Стены были укреплены досками — старыми, с облупившейся краской, которые пахли сырой древесиной и ржавчиной, и они держали глину, не давая ей обвалиться. Пол был покрыт досками, которые лежали внахлёст, и между ними виднелись щели, из которых сочилась вода, мутная, холодная, которая собиралась в маленькие лужицы у стен. Потолок — брезент, натянутый на жерди, которые были вбиты в глину, и сверху он был засыпан землёй, которая приглушала звуки, делая пространство глухим, как бункер.

Ниши — четыре углубления в стенах, каждое в метр глубиной и полтора шириной, с наклоном, который уводил воду в стороны, не позволяя ей затекать внутрь. Высота ниш была рассчитана так, чтобы можно было сидеть, опираясь спиной на стену, или лежать на боку, поджав колени к груди. На дне каждой ниши — доски, которые были подняты над землёй на несколько сантиметров, и сверху — брезент, грубый, с въевшимся запахом земли, который пах так же, как и всё вокруг. В каждой нише лежал кусок термопончо — серебристая ткань, которая отражала свет, когда на неё падал луч, и которая была их единственной защитой от тепловизоров.

Пальцы провели по краю ниши — доски были шершавыми, с занозами, которые впивались в кожу, и глина за ними была влажной, но не мокрой, и Романов почувствовал, что они сделали правильно. Наклон был достаточным, чтобы вода не застаивалась, и если дождь пойдёт, она уйдёт в стороны, не заливая спальные места.

— Нормально, — сказал он, и голос его был глухим, приглушённым земляными стенами, которые поглощали звук, как вата. — Можно жить.

Кеды уже забился в свою нишу — крайнюю слева, которая была чуть уже остальных, потому что он копал её сам, и руки его дрожали от усталости. Сидел на досках, поджав колени к груди, и его лицо было бледным в полумраке, с тёмными кругами под глазами, которые выдавали бессонные ночи и страх, который он пытался скрыть. Пальцы его сжимали колени, и костяшки побелели от напряжения, когда он смотрел на Романова из полутьмы.

— Страшно, Степаныч, — сказал Кеды, и голос его был тихим, с ноткой отчаяния, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие.

Романов подошёл к его нише, остановился на расстоянии вытянутой руки, чувствуя, как воздух становится плотнее, как запах пота Кеды смешивается с запахом глины и смазки, создавая новый, липкий коктейль. Смотрел на его лицо, на его дрожащие пальцы, и в груди поднималось что-то — не жалость, а холодное понимание, которое приходило с опытом.