Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 81 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Страшно — это хорошо, — сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась та же сталь, что и всегда. — Страх заставляет быть осторожным. Ты не умрёшь от страха — ты умрёшь от глупости. Если ты боишься — ты думаешь дважды. Если ты думаешь дважды — ты выживаешь.

Кеды моргнул, и в его глазах мелькнула тень понимания. Пальцы его немного ослабили хватку, и он выдохнул — медленно, с усилием, как будто выдыхал часть своего страха.

Бух уже сидел в своей нише — второй справа, которая была самой аккуратной, с идеально ровными краями и досками, которые лежали строго параллельно. Держал блокнот на коленях, и его пальцы, с обгрызенными ногтями, сжимали ручку, которая оставляла на бумаге ровные линии. Свет от фонарика, который он зажёг, падал на его лицо, делая его старше, с глубокими тенями под глазами, но в его взгляде была сосредоточенность, которая не пропадала даже здесь.

— Я насчитал 12 квадратных метров, — сказал Бух, и голос его был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт. — На пятерых — достаточно. Каждая ниша — 1,5 квадратных метра, итого 6. Остальное — проход и хранение. Брезента — достаточно для маскировки, доски — тринадцать штук, гвозди — сорок семь.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень уважения. Бух был их цифрой, их порядком, который держал их в рамках, когда хаос пытался сожрать их.

— Бух, — сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась командная нотка. — Ты — наша цифра. Ты даёшь нам порядок. Если ты не считаешь — мы тонем.

Бух поднял голову, и стёкла его очков блеснули в свете фонарика. Взгляд его встретился с взглядом Романова, и в нём была та же холодная уверенность, что и у него.

— Я считаю, — сказал Бух, и голос его был твёрдым, как сталь. — И я записываю. Мы не потеряем ни одного патрона, ни одной капли воды.

Романов отошёл к следующей нише, где сидел Дед. Старик сидел на досках, опираясь спиной на глиняную стену, и его палка лежала рядом, прислонённая к краю ниши. Пальцы его, кривые, с распухшими суставами, сжимали банку с водой, и он пил мелкими глотками, как птица, экономя каждую каплю. Кашель разорвал тишину — сухой, с хрипом, который отразился от глиняных стен, затих, как эхо, и Дед подавил его, прижимая ладонь ко рту.

— Всё правильно, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с придыханием. — Наклон — как я сказал. Вода не затечёт. Будешь спать — не на животе. На спине или на боку. На животе дышишь громче — пар видно в тепловизор, даже через термопончо.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень благодарности. Дед был их мастером, их памятью, которая напоминала им о том, что война не меняется — меняются только люди.

— Спасибо, Дед, — сказал он, и голос его был тише, чем обычно, но в нём чувствовалась искренность.

Дед хмыкнул, и морщины у его рта углубились, превратив лицо в карту старых шрамов и усталости.

— Бывало, — сказал он, и голос его стал мягче, почти задумчивым. — В Чечне я спал в таких нишах по три месяца. Земля — она как мать. Если ты с ней правильно, она тебя защитит. Если неправильно — закопает.

Очки занимал последнюю нишу — самую дальнюю, которая была чуть выше других, и оттуда открывался лучший обзор на вход. Сидел на досках, скрестив ноги, и его бинокль лежал на коленях, готовый к использованию. Глаза его, даже сквозь очки, были острыми, и он смотрел на входное отверстие, как хищная птица, которая ждёт добычу. Пальцы его были неподвижны, и только лёгкое движение груди выдавало, что он жив.