Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 78 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Кеды — первая лопата, — сказал Романов, не останавливаясь. — Копай рядом со мной, расширяй вход. Бух — учёт и ориентация. Оцени, сколько досок у нас есть, и сколько ещё нужно. Дед — разведка периметра. Проверь дома — могут быть доски, гвозди, что-то полезное. Очки — наблюдение за небом. Ты — наши глаза.

Кеды шагнул вперёд, и его лопата вошла в землю рядом с лопатой Романова. Глина полетела в стороны, оставляя за собой яму, которая медленно расширялась, впитывая в себя воду, которая проступала из глубины. Пальцы его сжимали черенок так, что побелели костяшки, и на лбу выступила испарина, смешанная с грязью, которая стекала по вискам, оставляя тёмные дорожки.

Бух отошёл в сторону, открывая блокнот, и его пальцы уже сжимали ручку, записывая цифры. Глаза его бегали по мешкам, по доскам, по брезенту, который лежал рядом, оценивая ресурсы, как на складе. Дед, опираясь на палку, направился к ближайшему разрушенному дому, и его сапоги чавкали в глине, оставляя глубокие следы. Очки поднялся на возвышение, и его бинокль уже был в руках, и он сканировал горизонт, проверяя небо на наличие точек.

Романов копал. Лопата входила в глину с ритмичным звуком, и каждый удар отдавался в теле, как пульс. Глина была сырой, тяжёлой, и она липла к лезвию, как клей, и ему приходилось стряхивать её, чтобы продолжать. Пот стекал по спине, смешиваясь с грязью, и форма прилипала к коже, как вторая кожа, холодная и влажная. Запах глины смешивался с запахом пота и железа, и в этом коктейле было что-то первобытное, как будто он возвращался к истокам, к земле, из которой все вышли.

Через час боль в мышцах стала привычной, как дыхание. Руки дрожали от напряжения, и лопата казалась тяжелее, чем вначале, но он не останавливался. Смотрел на яму, которая углублялась, и её стенки были неровными, но Дед уже подошёл, осмотрел их, и его голос был одобрительным:

— Хорошо. Стенки — под углом. Не обвалится.

Романов остановился на секунду, опираясь на лопату, чувствуя, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, как пот стекает по лицу, смешиваясь с грязью, как дыхание становится частым, но ровным. Смотрел на Кеды, который копал рядом, и его руки дрожали, но он не останавливался.

— Степаныч, — сказал Кеды, и голос его был прерывистым от усталости. — У меня руки болят. Я не могу больше.

Романов повернулся к нему, и в его взгляде была та же сталь, что и всегда, но в ней появилась нотка тепла, как у командира, который знает, когда нужно остановить или когда нужно продолжать.

— Боль — это хорошо, — сказал он, и голос его был ровным, но с лёгкой хрипотцой от усталости. — Боль — значит, ты жив. Не останавливайся. Если остановишься — не начнёшь снова.

Кеды кивнул, и его пальцы сжали лопату с новой силой. Лезвие вошло в глину, и грязь полетела в стороны, и он копал, не останавливаясь, как будто его тело нашло второе дыхание.

Дед вернулся через час, с мешком, в котором лежали доски и ржавые гвозди. Лицо его было покрыто слоем сажи, и он кашлял, когда подошёл к яме. Палка стукнула о край, и он посмотрел вниз, оценивая работу.

— В Чечне я рыл за сутки, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с придыханием. — Здесь — глина мягче. Через два часа будет готово, если не останавливаться.

Романов поднял голову, и в его взгляде мелькнула тень уважения. Знал, что Дед — их мастер, их голос, который напоминает им о том, что они могут больше, чем думают.